Доказывать ей, что гештальт здесь совершенно ни при чем, и психотерапия не признаёт ментальных связей с нерождёнными сёстрами, не имело смысла. Пробиться сквозь плотный поток Аллочкиных монологов я не могла, используя даже профессиональные уловки. Поэтому я просто запретила ей консультации с кем-либо, кроме меня, взяв на себя ответственность и заявив, что только так она сможет уберечь Наину от нервного срыва, а себя — от позора.
И, все равно, мы не смогли противостоять неизбежному. Срыв у Наины всё-таки случился после того, как она обнаружила мать за чтением ее детских дневников, которые она прятала в секретном месте письменного стола. Аллочка давно об этом секретером месте знала, и аргументировала свой поступок тем, что хотела поближе узнать дочку, вспомнить ее детство и обнаружить «истоки проблем». И, вообще, это я ей посоветовала так поступить.
Такое грубое вмешательство в детские воспоминания, как и новость о том, что я тайком провожу сессии с ее матерью, сорвали последнюю тонкую опору, которая удерживала сознание Наины в рамках адекватности. В этот раз в диспансер ее забирали как «буйную» и «опасную», пришлось применить смирительные повязки, но закрыть рот все-таки не вышло. Так все соседи узнали, что Наина ненавидит свою мать, которая крадет у неё всё и всех, к кому она привязывается, желает ей смерти и убьёт, когда вернётся.
На этот раз — точно убьёт.
Аллочка тогда обвиняла во всем меня — я обещала уберечь ее от позора, а вместо этого получился самый безобразный скандал в ее жизни. Наина меня тоже возненавидела — я стала ещё одной предательницей, которая променяла её на мать, не смогла устоять против ее «пошлых ужимок». Я даже не пыталась что-то ей объяснить, она бы все равно меня не услышала. Пусть и с благой целью, пытаясь работать с Аллочкой и объяснить ей, на каких болезненных точках дочери не следует топтаться, я сама нажала на спусковой крючок главного и сильнейшего триггера Наины. И сколько Анна ни убеждала меня в том, что мой метод был самым верным и профессионально этичным, что в терапии нет никакого смысла, если не пытаться изменить окружение пациента, я считала и продолжаю считать этот случай самым провальным в своей практике.
Ещё с год после этого со мной не желали общаться ни Аллочка, ни Наина, а потом появились на горизонте — тоже обе. Наина с залихватской злостью написала мне в мессенджер, что, наконец, счастлива, несмотря на то, что я хотела окончательно сломать ей жизнь — и этим вызвала нешуточное беспокойство.
А после возникла и сама Аллочка — в слезах, живописно растрёпанная, но неизменно в белом, она выбила себе консультацию вне очереди — и происходила она в десять вечера в воскресенье в моем кабинете. Так что сегодняшняя воскресная ее истерика не стала дня меня чем-то необычным. Скорее, наоборот — это была наша маленькая устоявшаяся традиция.
Аллочка в отличие от Павлика, который окончательно потерял аппетит и тоже был здесь накануне внеурочно, пытаясь принять решение по поводу гаджетов дополненной реальности (все онлайн-сексшопы казалось ему недостаточно надёжными), пьёт кофе чашками, опустошает корзинку с печеньем и спрашивает, не могу ли я добавить ей в кофе коньяк, чтобы успокоить нервы.
— Я в ужасе, Евгения. Я… просто в панике! Так у вас точно нет бренди?
— Мы не пьём алкоголь на консультациях, Алла, как бы тяжело вам ни было. Могу предложить воды, вы успокоитесь, попытаетесь собраться и снова мне все расскажете.
— Да к черту… К чер-рту воду! — от волнения она начинает заикаться и быстро съедает ещё одну зефирку. — Она возвращается, понимаете? Она приезжает, чтобы меня убить!
— Вы в этом уверены? Точно? — наливая уже себе воды, я стараюсь сосчитать, сколько раз Аллочка плакалась мне по этой же причине, после того, как Наина, познакомившись на лечении с каким-то служителем непонятного культа, уехала с ним в глушь строить любовь и семью будущего.
Вообще-то, её не должны были выписывать. Исходя из её состояния, ей светил очень долгий стационар, едва ли не пожизненный. Но кто-то с кем-то, как всегда, договорился, кто-то кому-то приплатил — в своём сообщении Наина написала мне, что это «любимый ее спас», наконец, хоть один человек сделал для неё хоть что-то — и вот уже полтора года она жила с ним в месте, недоступном для служб геолокации, иногда названивая матери с неизвестных номеров то в состоянии феерии, с криками: «Я все равно счастлива, поняла?!», то в истерике, с просьбами спасти её, потому что любимый ее бьет и хочет принести в жертву, пустив кровь на ритуальном капище.