Ромка быстро возвращается — я снова слышу хлопок дверью, и спустя секунду он появляется на пороге. В руках у него — бутылка воды и какие-то снеки, под локтем зажата упаковка вафель и большая шоколадка, а главное — на поясе я вижу повязанный небрежным узлом собственный сарафан, который вот-вот сползёт. И не могу удержаться от смеха — он всё-таки прикрыл себя каким-то подобием одежды, но сделал это так… на отвали, что разница с побегами голышом небольшая.
Ну и ладно. Зато дал понять всем видевшим его, что спросу с нас мало, с адекватностью мы не дружим и временно отсутствуем для всех. Мой красноречивый сарафан в роли набедренной повязки только подчеркнул, что я с ним заодно. Теперь — навсегда, на всю остававшуюся жизнь.
Впервые из его комнаты я выхожу только спустя два дня. И то, не выхожу, а выплываю, как будто слегка захмелев от наших первых выходных, не готовая к жизни в реальности, где есть ещё кто-то, кроме меня и Ромки.
Я так стремительно и глубоко погрузилась только в наш с ним мир, что теперь мне кажется, что моей предыдущей жизни — её просто не было.
Я никогда не спала в своей кровати одна, только с ним — он всегда обнимал меня со спины, закидывая руку на плечо и согревая тёплым дыханием мой затылок. Никогда не просыпалась по будильнику или просто так — а только от того, что его руки играют с моими волосами, щекочут кончик носа или бродят по телу, плавя остатки сна горячими ладонями, перебрасывая из пограничного состояния между сном и реальностью, в другое, такое же пограничное, только от удовольствия и нежности. Никогда не занималась днём работой или практикой — только лениво валялась в постели, время от времени погружаясь в короткий сон, а после, разбуженная августовским солнцем, переворачивалась на другой бок и наблюдала за Ромкой сквозь полуприкрытые веки. Вот он раскладывает на столе в мастерской рабочие материалы, вот проверяет уже готовые формы, вот задумчиво набрасывает что-то на листе бумаги, делая замеры карандашом, то приближая, то отдаляя его от уровня глаз. Строит композицию, понятно.
Я не знаю, как он это делает, откуда берет энергию. Ромка не может долго лежать со мной рядом и прямо горит жаждой действий, что бы это ни было — творчество, секс, какие-то мелкие дела по дому или вне его. Проспав половину первого дня, я с удивлением узнаю, что он успел разделаться с долгом заказчику, уже сгонял и отвёз ему заготовки для каких-то специальных фигур-вазонов, забрал задаток Костика, вернул долг Костику, ещё и затусил с ним на часок.
— Это — тебе, — из рюкзака Ромка достаёт рафаэлки и открытую бутылку белого вина. — Для здоровья, Женьк! Чтоб тебя не вырубало. Открой рот, — и кормит меня прямо из рук сладким, следом заливая вино, которое я не успеваю глотать, и оно льётся у меня по подбородку и груди. Конечно же, Ромка начинает все это слизывать, и, конечно, его порыв просто так не заканчивается. Спустя час я снова обессилено обнимаю подушку и отключаюсь, а он… опять куда-то исчезает жить свою активную жизнь, за которой я не успеваю.
Но пока что меня это не особо беспокоит.
Прошло всего два дня и три ночи, но это уже какая-то совсем другая я. Теперь мне удивительно мое прежнее жилище, удивительны дела, оставшиеся из прошлого — например, скорая пересдача по философии, которую я завалила в начале лета тоже из-за Ромки.
Такое ощущение, что в бывшую комнату Костика вернулась только моя оболочка, в то время как по-настоящему я все ещё там, в Ромкиной мастерской.
Спускаясь вниз, в общую кухню, я снова чувствую себя новенькой, смущаясь как в первый раз, когда только поселилась здесь. Надеюсь, ребята больше не злятся на меня. Этот дом всегда полон происшествий и весёлой суматохи, может, случилось что-то, что затмило нашу недавнюю выходку.
Из всех обитателей нахожу одну только Маринку. Сидя на большом подоконнике, она задумчиво курит в окно, а другой рукой красит ногти на ногах. Я всегда удивлялась, как это у неё получается — мазки небрежные, как будто не глядя и даже не думая, а выходит аккуратно и чисто, как из салона.
— Пять лет художки, два года спецшколы и четыре — академии, вот и весь секрет. Мне иногда снится, что эти гребаные кисточки — мои пальцы. Прямо из рук растут. Тут и захочешь накосячить — не выйдет. А что, Жень? Что значит мой сон по Фрейду там?
И пока я терпеливо объясняю, что фрейдистская трактовка сновидений — не единственное верная и на сегодняшний день считается устаревшей, и вообще некоторые сны ничего не значат, это просто хаотические вспышки сознания, она только машет на меня рукой — типа, все с тобой понятно, опять начала мудрить и усложнять.