— Нас угостят кофе? — нервно спрашивает Эд, и, согласно кивнув, я поднимаюсь и подхожу к кофе-машине, ставя на решётку две маленькие чашечки. — Только без сахара! — добавляет он, на что я молча показываю ему пакетик со стевией, заготовленный ещё для Паши
— Дане без стевии, пожалуйста, — просит Эдуард и снова меняет ногу, перекидывая одну через другую.
— Я вас слушаю, Эдуард, — надеюсь, кофе немного успокоит его нервозность. Я сама еде держусь в заданных рамках и совершенно непрофессионально начинаю мечтать о том, чтобы этот сеанс быстрее закончился. И только пары взглядов на то, как начинает слегка подрагивать вечно оттянутый носочек Даны, и как нервно ее пальцы крутят обручальное кольцо (конечно же, самого модного дизайна) хватает, чтобы вызывать волну жгучего сочувствия к ней. И я забываю о своей досаде и преступных мыслях о том, что все проблемы мира кажутся мелочью в сравнении с вопросами моей семьи.
Совершенно отчётливо понимаю, что бедная, зажатая в невидимых тисках Дана волнует меня так же сильно, как и судьба самых близких мне людей — и только поэтому слушаю историю ее мужа не в пол-уха, а со всей внимательностью.
— Так вот, Евгения Васильевна, — Эд пьёт кофе несколькими быстрыми глотками, не обращая внимания на то, что жена не притронулась к чашке, и начинает рассказ таким тоном, каким точно ведёт свои мотивационные тренинги.
— Жила-была птичка. Маленькая и лёгкая. Она беззаботно порхала с ветки на ветку и горя не знала. Пока не поселилась рядом с ней ворона! Большая и жир-рная, — на этом месте лицо Даны еле заметно дёргается, я ловлю это буквально краем глаза и раздосадовано прикусываю губу. — Она свила гнездо, громко каркала и умела находить в земле все, что угодно — от старых орехов до дождевых червей. Тоже — больших и жирных! — Эд произносит это слово со все большим отвращением, и вот уже я ловлю себя на том, что съеденный десерт мне как будто поперёк горла встал.
— Однажды птичка устала и не смогла охотиться, — надменно выгибая бровь, сообщает Эд, пока мы с его женой сидим перед ним едва ли не с виноватым видом, будто сами наелись больших и жирных червей. — Она сидела на веточке, была лёгкая и голодная, и заливисто пела. Потому что знала, что набитое брюхо — это ещё не счастье!
Интересно, мечтать врезать клиенту под дых, чтобы он скрючился и самодовольное выражение сошло с его напыщенной рожи — это очень непрофессионально?
— И тут ворона налетела на неё и говорит — хочешь, я дам тебе червяков? Никуда не надо лететь, ничего искать, все само к тебе придёт! Обрадовалась птичка, а ворона говорит — только ты за это отдай мне перышко! Всего лишь маленькое пёрышко из-под правого крыла, сущий пустяк. Задумалась птичка — ну что с ней случится без одного пёрышка? А здесь — готовый обед. И отдала вороне перо, а она им гнездо вымостила. На следующий день прилетала ворона и ещё через день. И все время приносила птичке жирных червей! В обмен всего лишь на маленькое пёрышко. Гнездо ее становилось все мягче, а у птички — под правым крылом перьев все меньше. Ничего, отрастут, думала она. В этом же нет ничего страшного, сущая мелочь! — мне кажется, или он передразнивает меня в попытке успокоить Дану и разрешить ей небольшие вольности на отдыхе. — А когда под одним крылом у неё не осталось перьев и пуха, она начала выдёргивать из-под второго! Ведь ворона по-прежнему летала к ней и носила червей, а они были такие жирные и вкусные!
Время шло, ворона устроила себе гнездо, выстелила его пухом из перьев птички. И села на яйца, чтобы высидеть воронят. Птичка заволновалось — а как же червяки? Кто теперь будет ее кормить в обмен на маленькие, ничего не значащие мелочи?
«Мне нет дела до тебя!» — прокаркала ворона. «Все, что мне было нужно — это твои перья для мягкого гнезда! Дальше — выкручивайся сама!»
Птичка очень расстроилась — за это время она привыкла к халяве, к нажористой пище, которую продавцы с уличных лотков сами суют ей в рот, да, Дана?!
С Даной мы вздрагивании почти одновременно — всё-таки, Эд умеет увлечь рассказом, иначе он не был бы таким успешным тренером. И снова бросаем друг на друга короткие виноватые взгляды, что удивительным образом… роднит нас. Впервые за долгое время я чувствую, что невидимая стена, за которой она предпочитает прятаться и от мужа, и от меня на сеансах, даёт трещину.
А, может, это только кажется? Голос Эда снова привлекает наше внимание, и мы послушно переводим взгляды друг с друга в его сторону.
— Что ж, — особо выделяя вступление к кульминации, Эд многозначительно складывает руки в замок. — Придётся вернуться к прежней жизни, подумала птичка. Раньше я как-то жила без вороны, без ее червей, без углеводно-наркотической иглы! — он снова сверлит жену пристальными взглядом, и я понимаю, что Эдуард один из тех, кто считает сахар и углеводы наркотиком сродни героину. Вспоминаю, как много лет назад, когда только пошла такая волна, я обсуждала этот вопрос с Ромкой, собираясь исключить из рациона Микаэлы все сладкое, но он ухитрился отбить у меня это намерение парой фраз, как он всегда умел: