И в то же время, лёгкий, едва уловимый страх от такого резкого перечеркивания своего прошлого, которое принадлежало только мне, было наполнено моими планами, мечтами и целями, нет-нет, да и щекотал позвоночник колючими холодными мурашками. Но стоило Ромке крепче обнять и прижать меня к себе, все тут же исчезало.
Я обещала подружкам из двести пятой заходить как можно чаще, чтобы не пропустить их переезд и помочь перебраться в новую квартиру, оставляла всем своей новый домашний номер, и даже немного всплакнула, когда мальчишки из блока принесли гитару и затянули наше любимое «Come as you are», столько раз спетое в этой рекреации, что слова наизусть знали все обитатели этажа.
За этими братаниями и студенческими клятвами, я немного потеряла Ромку, отпустившего меня с колен и ушедшего на перекур на один из дальних балконов. И поняла это только тогда, когда побежала в другой конец этажа за банкой соленых огурцов, которую мне пообещали соседи с одним условием— я сгоняю и принесу всё сама, им в лом прерывать наш вечерний концерт.
Возвращаясь уже с добычей, я неожиданно слышу Ромкин голос из второй, пустой рекреации, расположенной зеркально на этаже. Только здесь мы никогда не собираемся — двумя пролётами ниже расположен кабинет завхоза, и любой громкий шум может стать причиной проблем. А вот для задушевных разговорчиков и более интимных свиданий — это идеальное место.
Меня вдруг охватывают не самые приятные воспоминания, и я судорожно сжимаю банку в руках, совсем как несколько месяцев назад — злосчастную мобилку. Но тут же облегченно выдыхаю, едва сдерживая смех — Ромке отвечает мужской голос, в котором я узнаю старосту нашего потока, Саныча, знаменитого тем, что может присесть на уши кому-угодно. Это он, как только я перевелась сюда, довёл меня до белого каления на дебатах по политистории. С его монологом о важности политики Слободана Милошевича я была категорически не согласна, поэтому и вызвалась спорить — но так и не смогла вставить и слова в поток его бесконечных излияний у доски.
Умение безапелляционно вмешиваться в любой разговор и навязывать собеседнику своё ценное мнение Саныч вынес за пределы аудиторий, что не раз играло с ним злую шутку. Время от времени ему приходилось «отвечать за базар» перед теми, у кого не хватало терпения выслушивать его речи до конца. И по тону Ромки — злому, отрывистому, понимаю, что наш староста снова недалёк от того, чтобы получить по шее за свои принципы.
Подхожу ближе и вижу их через приоткрытую дверцу балкона — нервно сжимая своё пиво, Саныч пытается что-то доказывать Ромке, упорно его перебивая, на что тот, наступая шаг за шагом, заталкивает его едва ли не в угол.
— Так ты сам его видел?
— Ну… А кто не видел?
— Ты — лично! Видел?
— Да, по телеку!
— По телеку?
— Да, а что?
— И какой он?
— Ты прикалываешься?
— Какой он говорю? Что ты увидел?
— Ну, обычную фигурку. Чёрную и квадратную.
— Квадратную? Ещё один супер-знаток, бля…
— А какую? Она так и называется «Чёрный квадрат!»
— Супрематический.
— Что?
— Чёрный супрематический квадрат. Это если доебываться к названиям. Хотя, похер, как что называется. Ты тоже старостой называешься, а на деле — пиздабол!
— Э-э, ты полегче! — совсем не чувствуя опасности, вскидывается Саныч, и тут же теряет решительность, после того, как Ромка, склонив голову на бок, многозначительно спрашивает:
— А то что?
— Ни… ничего! Ты хоть бы объяснил, чего злишься! А то только наезжать умеешь!
Наезжать он действительно умеет — никаким другим чудом нельзя объяснить то, что Саныч, на которого я не раз жаловалась Ромке, просит у него объяснений. Со мной в таких сантиментах наш староста замечен не был, никогда.
Ромке на такой редкий проблеск внимания к собеседнику абсолютно плевать. Делая несколько жадных глотков из бутылки, он отбрасывает ее в угол, и пока Саныч болезненно морщится от грохота стекла по бетону, закуривает сигарету и рвано затягивается.
— Хочешь, чтоб объяснил? Ладно, объясню. Но если опять начнёшь мести пургу, я те в лоб дам, обещаю.
— За разницу мнений не бьют! У нас демократия!
— Херократия. Сюда слушай, раз спросил… Во-первых, он ни фига не чёрный и не квадратный.
— Да конечно! Вы там в вашей художке обкурились все? Бля, да успокойся! — после звука резкого и быстрого шлепка, понимаю, что пора вмешаться. Ромка, кажется, выписал ему подзатыльник — и, несмотря на то, что я сама давно мечтала сделать это, такой уж у Саныча удивительный талант, всё-таки надо его подстраховать. Как-никак, оба находятся на балконе, и очень бы не хотелось, чтобы наш бесстрашный Саныч вылетел через перила.