— Мы же не пойдём ни на какой ужин, правда? — шёпотом спрашиваю я, после того, как дверь с громким лязгом закрывается над нами.
— Конечно не пойдём. Ну его нахер. Потом как нибудь ещё пересечемся. Тоже без подготовки, как сегодня, да?
Несколько коротких секунд, наполненных напряженным молчанием, мы смотрим друг на друга, после чего начинаем давиться смехом, а ещё спустя мгновение — хохотать на весь подъезд. Это какое-то безумие — как и каждый день с Ромкой, и давно уже стоит перестать париться по мелочам.
В каком залихватском порыве он обнимает меня, а я подпрыгиваю повыше, обхватываю ногами его бёдра, распахиваю ворот куртки ещё шире и целую взахлёб — шею под подбородком, ниже и ниже, выступ Адамова яблока, ямочку между ключицами, а он, закинув голову, негромко и так страстно стонет, что я готова сделать что угодно, лишь бы он не прекращал. Я отомщу ему за то, что он устроил в своей квартире перед выходом, и это будет самая сладкая месть для меня и для него.
— Э-кхм… Мододежь. Вы бы хоть на крайний этаж поднялись… Я все понимаю — не лето, под кустами е поваляешься, но… Тут же люди ходят. И часто.
Да что же это такое! Вот, опять — ещё один ушат холодной воды на наши разгоряченные головы. Опустив глаза и стараясь не встречаться взглядами с новой персоной, застукавшей нас, сползаю на пол только для того, чтобы услышать Ромкин жизнерадостный голос:
— О, здрасьте, Нин-Иванна!
— Рома? Здравствуй! А я тебя не признала сразу, в таком-то ракурсе. К папе приходил?
— Ага, — одаривая ее солнечной улыбкой во все тридцать два зуба, он общается с соседкой так, как будто они церемонно сидят на лавочке у подъезда. — Проведывал.
— Правильно, родителей надо проведывать. Ну, передавай привет отцу, если скорей меня увидишь. Я зайду к Арнольду Владленовичу на днях, надо будет с ним по поводу компьютеров переговорить, будь они не ладны. Везде эти компьютеры, скоро людей живых за ними видеть перестанем!
— Такая жизнь, Нин-Иванна, — важно говорит Ромка, практически покровительственным тоном. — А вас тоже переоборудуют, да?
— Да, Ромочка, переоборудуют. Паны в кабинетах развлекаются, а нам потом с их решениями жить. Одно дело закупить технику, бюджет выделить — с этим мы ещё хоть как-то справимся. А совсем другое — научить людей на ней работать. И чтоб без поломок и сбоев всё… Ох, беда-беда с этими вашими новшествами… Так я зайду? Передашь отцу, когда увидишь?
— Да вы заходите, хоть сейчас, Нин-Иванна! Он как раз один там, поговорите с ним. А я… Нам пора! До свидания! — и, хватая за руку, тащит меня вниз по лестнице.
— Всего хорошего, Рома! Ты курточку-то запахни, не май месяц на улице!
— Хорошо! Спасибо! — кричит он в ответ с подозрительной вежливостью, после чего разворачивается ко мне, подмигивая: — Нина Ивановна, соседка наша. Директор горпочты.
— Что, всей-всей?
— Всей-всей.
— И даже главного отделения? Того, откуда я родителям звоню и где мы с тобой познакомились? — от удивления я даже рот открываю. Хотя, чему удивляться? Во всем этом доме явно живут непростые люди, и какая-нибудь бабушка с авоськой вполне может оказаться заслуженной профессоршей на пенсии.
— Ага, — кивает Ромка, накидывая капюшон сначала мне на голову, а потом и себе. — Батя ее терпеть не может. Она проныра страшная, вечно у него со склада что-то по себестоимости пытается выбить.
— Так зачем же ты её к нему направил! — ахнув, я смотрю, как он нажимает на кнопку, чтобы открыть дверь с домофоном с нашей стороны.
— А пусть пообщаются, — смеётся он. — У них там давно какие-то мутки, он через неё интернет проводил вам в универ, нехилое бабло отмыл. Вот теперь пусть долг возвращает. Чтоб не расслаблялся, Женьк! — и он выталкивает меня в серую промозглость ноября, уныние которого мне не страшно, пока я с ним.
Мне действительно все равно, какое время года на дворе, даже привычная осенняя хандра в этом сезоне обходит меня стороной. Пока рядом Ромка, вокруг — самое настоящее лето, знойное и безумное.
Как-то совсем незаметно я подхожу к концу года и последнего семестра в универе. Теперь впереди только несколько месяцев практики, которую я буду проходить в частной службе доверия, и диплом, который будто бы пишет сам себя. Так странно, то самое событие, которого я ждала последние несколько лет, важность которого холила и лелеяла в своём сознании, меркнет перед обычными, такими любимыми радостями моей новой жизни.