Я обожаю моменты, когда мы с Ромкой работаем вместе: он — в наушниках, я — включив виниловый проигрыватель Костика, разложив конспекты и книжки прямо на полу. Я всё-таки научилась хоть немного жить в Ромкином ритме, заразилась от него привычкой просто брать и делать что-либо, не раздумывая, не взвешивая, не планируя ничего целую вечность. Да, после таких ударных подвигов я устаю быстрее, чем он, но и восстанавливаюсь скорее, чем раньше. Потому что рядом Ромка и он щедро делится со мной своей кипучей энергией и жаждой впечатлений, активности, чего угодно, только не покоя.
Я так люблю, когда мы дурачимся и сходим с ума — вроде бы совсем взрослые люди, но эта беспечная ребячливость не даёт мне циклиться на мелких проблемах, ломать голову над вопросами, которые нельзя решить прямо сейчас, и, наконец, выключает вечный хоровод тревожно-навязчивых мыслей, которые до этого бесконечно кружились в моей голове.
Я перестаю париться по поводу бытовых мелочей и маленьких несовершенств — например, психовать по поводу курения в окно или еды, не вставая с постели. Раньше я бесконечно фырчала на любителей такого «безобразия», не разрешая заходить с сигаретой в комнату или жевать бутерброды не только в своей кровати, но и рядом с ней. Я гоняла соседок по комнате на кухню, пугая их тараканами, крошками на простынях и просто морально-этическим разложением.
Теперь я просто обожаю дымок, тянущийся от подожженной Ромкиной сигареты, когда он, свесившись из окна в своей любимой манере, курит голый по пояс или полностью, хоть в тёплую, хоть в холодную погоду.
— Меня болезни на берут. Потому что срать я на них хотел, — уверенно заявляет он мне, а я ему безоговорочно верю.
Я сама с удовольствием ем и пиццу, и печенье, и орешки, и вечные шоколадки прямо из Ромкиных рук, не вставая с постели, куда он регулярно приносит всё это. При этом не могу понять, почему никак не набираю вес — обычно от такой еды я стремительно поправляюсь. Но только не сейчас.
Ведь это совсем не проблема — от крошек достаточно сменить белье на кровати, от прибавки в весе — «отработать норматив по сексу, Женьк, это круче, чем физра». Ромка прав — глядя на его стройную, поджарую фигуру с широким разворотом плеч и узкой талией, никогда не скажешь, что он ходит по дому, все время что-то жуя, закидываясь орешками, сухариками и чипсами, которые, ради забавы, подбрасывает вверх и ловит открытым ртом.
Все эти чертовы калории, которые я так привыкла считать с подросткового возраста, горят сами по себе в крутом водовороте жизни, который возможен только с ним. И я мгновенно привыкаю к этой свободе.
Я перестала подстраивать людей под себя, требовать соблюдения моих правил, считать свои нормы — единственно верными. Теперь я ни в жизнь бы не поскандалила с Ромкой из-за потерянной им трубки, скорее приняла бы звонки с незнакомых номеров, попыталась бы выяснить у друзей, как его найти, вместо того, чтобы одиноко страдать в надежде на случайную встречу.
Нет, я по-прежнему удивляюсь его показной беспечности, но без осуждения. Конечно же, Ромка не перестал влипать в какие-то истории и приключения, являясь поутру, хмельной и веселый, со сбитыми костяшками и ссадинами на лице, и я отношусь к этому… почти спокойно. Главное — сразу отвести его в джакузи, снять одежду и бросить ее в стирку, промыть раны, щедро залив их перекисью, запихать в душевую кабинку рядом с ванной, куда он обычно утаскивает и меня. И пока струи воды хлещут сверху, впитываясь в мою одежду, заставляя ее липнуть к телу, я намыливаю шампунем его непослушные волосы и выслушиваю рассказы о том, как они с Орестом ходили на какой-то контрабандный рынок покупать настоящий ямайский ром с коноплей, познакомились с классными ребятами, затусили с ними, а потом вдруг ввязались в поножовщину с цыганами, контролирующими эту территорию.
Я не могу даже возмутиться, хотя раньше непременно ругалась бы из-за такой беспечности — мне достаточно того, что Ромка здесь, с ним все в порядке, он задирается и пристает ко мне, а его поцелуи отдают шампунем для волос, стекающим по его лицу и губам.
Мне нравится, какой он после этого ночью — дикий, голодный и злой, как будто все ещё дерётся со всем миром, как молодое агрессивное животное, в котором так много силы и вызова, что это переливается через край. Мои бёдра и живот усыпаны маленькими синяками-отметинками — следами его пальцев, царапинами и укусами, но на следующий день он буквально затапливает меня в нежности, его ладони скользят по телу как мягкий бархат, а губы совсем не яростно-требовательные, выбивающие из меня крики и хриплые стоны, а неспешные, чувственные и мягкие, целующие так неторопливо, что можно растаять и разлиться патокой у самых его ног.