Вообще-то, это, конечно не по-дружески ни капли, и маленькое нарушение нашего с ним договора. Но я не возражаю и даже тайно жду этих его мелких выходок. В остальном он строго придерживается заданных мной рамок эксперимента, который не был бы таким увлекательным, если бы Ромка не добавлял в него немного… неоднозначности.
— Ещё не работа, Ромео! А вдруг я стажировку завалю, — дипломатично делая вид, что не замечает, как он продолжает какие-то манипуляции с моими волосами, то распуская хвостик, то снова собирая их в тугой узел, поправляет его Марина.
— Не звезди. Все у тебя получится, потому что ты — офигенно талантливая. Слышишь, Женька? — он снова обращается ко мне, чтобы убедиться в том, что я не вывалилась из реальности — и его подозрения не такие уж и беспочвенные. — Маринка среди нас — самая продвинутая. Ты даже не представляешь, что у не в голове творится. Там не фантазия, а пиздец. Мы все — тупо лохи по сравнению с ней.
— Сам не звезди! Не слушай его, Женя. Ромео прикалывается, потому что знает, что самый крутой у нас он. Что ты на меня смотришь! Я тебе объективно говорю!
— Слушай, ну засунь ты уже свою сраную скромность куда подальше! Ты знаешь, просто так я этого никому не скажу. Самая талантливая здесь ты! Потом, так и быть, я. И то, не с рисунком, ясно?
— Ромео, вот какого хера? Типа твое мнение должно быть всегда самым главным, а твое слово последним? Даже себе во вред, да? Назло мамке отморожу уши? Ты сам знаешь, какие охуенные у тебя работы, особенно в объёме и стекле — и что ты пытаешься мне доказать? Что я со своим 2D круче?
— Да, бля! Именно так! — с весёлой злостью орет он на неё, убирая руки с моих плеч, и следующие минут десять я слушаю, как, не стесняясь в выражениях они препираются насчёт того, какая у кого динамика, композиция, форма и другие странные штуки, названия которых мне еще ни о чем не говорят.
И пусть эти термины звучат непонятно, одно становится ясно — перед собой я вижу действительно двух одаренных и ярких людей, каждый из которых парадоксально убеждён в таланте другого больше, чем в своём собственном. И это почему-то не вызывает конкуренции между ними, только восхищение.
— А ты не завидуешь Маринке? — спрашиваю я у Ромы как-то вечером, когда он лепит форму, по образцу которой будет изготовлена еще одна, супер термостойкая. Уже в неё он вставит каркас и зальёт производственное стекло. Процесс это ответственный и нервный — Ромка делает уже третью фигуру в цикле своих фракталов (всего их должно быть шесть). Нет никаких гарантий, что где-то не останется пузырёк воздуха или мелкая неровность во внутренней части формы, и тогда вся фигура выйдет испорченной. Поэтому он сосредоточенно хмурится и не сразу отвечает на мой вопрос.
Я и сама не заметила, как стала разбираться в том, что он делает — не до тонкостей, конечно, но в общих чертах. И мне ужасно нравится смотреть, как он работает — у него такие красивые гибкие пальцы и быстрые, уверенные движения… иногда даже слишком уверенные. Ромка чересчур по-свойски обращается с любым материалом, не боится испачкаться или пораниться, если надо — погружает руки по локоть в какую-то жижу, от вида которой мне вспоминаются фильмы ужасов, и, как я подозреваю — часто пренебрегает техникой безопасности, разве что снимает свои вечные фенечки.
— Что я — поц какой-то? — не отрывая взгляд от формы, бурчит под нос он. — Маринка крутая и талантливая. Это факт. Не признавать это могут только придурки и старые пердуны из деканата. Завидовать — поцы. Я — ни то, ни другое… ни третье…
И я понимаю, что он говорит правду, со своей специфической искренностью. С его уровнем самоуверенности даже наличие рядом кого-то более сильного и одаренного вызывает не болезненную ревность, а удивление и почти детский восторг — а что, и так бывает?
— Слышь? — Ромка поднимает на меня глаза, отвлекаясь от формы. — Пойдёшь со мной на обжиг? Только это когда я приеду, ясно?
— Конечно, пойду, — я изо всех сил стараюсь скрыть довольную улыбку, и даже не так сильно расстраиваюсь от того, что он уезжает на целую неделю.
Ночь обжига — сложный и жутко ответственный период для всех студентов, которые занимаются литьем. Во-первых, это всегда именно ночь, дневное время стоит дороже и уже занято всякими заслуженными «старперами». Во-вторых, нужно отдавать формы, в которые вложено так много времени и сил, в чужие руки, специальному мастеру, который поставит их в печь и будет наблюдать — надо, чтобы все было сделано идеально, а проконтролировать самому возможности нет. Редко кто разрешает студентам оставаться в литейной и вмешиваться в процесс. В итоге, несчастные скульпторы и ваятели мечутся по городу от бара к бару, или сидят каменными изваяниями на ступенях у входа, напоминая свирепых химер из готических соборов.