— Хочу и лежу… — ей-богу, я завидую его выдержке и флегматичному спокойствию. — Я здесь живу, могу лежать где угодно.
От очередной язвительной шпильки, что он не может здесь жить, потому что сам сказал, что внутри давно мертв, меня останавливает только мысль о том, что это…
— Так ты… Это твоя последняя комната на этаже? Ты… Орест?
Тот самый Орест, от которого я должна охранять Костиков оракал, на бесхозяйственность которого сетовала Маринка, вынужденная мыть за ним посуду. И он совсем не залетный кореш едва уехавших музыкантов, а ещё один хозяин дома и Ромкин ближайший сосед.
— Я — Орест, — трагично повторяет воскресший, не спеша убирать мочалку со своей головы и меня это начинает беспокоить. Пусть он не труп, но, может, ему просто — плохо? Уж слишком странно он ведёт себя. И этот шарф…
— Это чтобы согреться от человеческого равнодушия, — все таким же отсутствующим тоном говорит Орест, и тут я понимаю, что с парнем точно не всё окей. Такое полное отсутствие эмоций, низкая витальность, заторможенность реакций — кажется, он даже не чувствует, что спиной лежит на холодном дне джакузи. Может, это меланхолическая стадия депрессии, и он не может встать из ванной, не чувствуя в себе силы жить, а я тут… накинулась.
— Послушай, Орест, — наклоняясь над ним, убираю с головы мочалку, пока он, распахнув глаза, молча смотрит на меня с выражением такой экзистенциальной тоски, что мне вдруг хочется погладить его по голове. — А тебе не холодно? Может, я проведу тебя в твою комнату? Так простудиться вообще-то можно.
— И что? — вздыхая так грустно, что помимо воли у меня сжимается сердце, равнодушно переспрашивает мой ванный незнакомец.
— Ну, это может навредить здоровью. Какие бы неприятности у тебя ни были сейчас, не стоит перечёркивать себе будущее. Проблемы уйдут, а пиелонефрит… останется. Зачем тебе это? — протягиваю я ему ладонь в надежде, что вот сейчас он подаст мне руку, и я помогу ему выбраться. Но вместо этого натыкаюсь на его слегка оживившийся взгляд:
— А у меня есть, чем согреться. Поможешь?
Когда спустя пару часов нас находит Ромка, мы с Орестом сидим в пустом джакузи уже оба, и о пиелонефрите я давно забыла. Потряхивая над головой внушительной бутылкой, я допиваю из горла карпатскую наливку, которую Орест привёз из дома, и продолжаю умываться пьяными слезами от истории о девушке, которая не простила Оресту, что он пошёл учиться на художника, а не стал крутым бизнесменом.
— К… как она м. могла? Это же… это же была судьба! — задушевно всхлипываю я, наклоняясь к нему и вытирая слёзы краями его красного шарфа.
— Так и могла… Я не виню её. Она просто женщина. Она хочет семью, детей и достаток. Через неделю у неё свадьба. Выходит замуж за банкира. Заодно и за моего лучшего друга когда-то.
Зарыдать ещё громче мне мешает только громкий Ромкин голос:
— Бля-я… Кого я вижу!
— Меня здесь нет… Тебе кажется, — не прекращая поглаживать меня по голове отвечает мой собрат по джакузи — подумать только, а ведь сначала пожалеть его хотела я.
— Ну, типа с возвращением, засранец! Только ты это… руки свои убери.
— Какие руки? — картинно недоумевает Орест, пока я изо всех сил борюсь с соблазном тайно высморкаться в его красный шарф.
— Такие! Какого хрена вы тут расселись? Слу-ушай… — наклоняясь к нам, он берет меня за подбородок, заставляя поднять голову и посмотреть ему в глаза. Последнее у меня получается с большим трудом. — Она же в дрова! Это ты ее споил?
Такие претензии вызывают во мне всплеск закономерного негодования. Человек мне тут душу изливает, а он со своими грубыми замашками…
— Рома, вот кто тебя пр…сил вмешиваться… вообще? И что ты тут делаешь?
— Я? — разжимает пальцы Ромка, явно огорошенный таким поворотом событий.
— Да, ты, — поддерживает меня Орест. — Уходи, ты нам мешаешь.
— Д… да, — нетрезво соглашаюсь я. — Мешаешь нам! Ты что, не понимаешь, какая у Ореста трагедия! Такая трагедия, да, Орест?
— Ужас просто. После этого я никогда не смогу больше верить людям.
— Вот, видишь! А ты… Орест, послушай меня… Как девушка тебе говорю… Не все такие!
— Вот ты мудак, — не знаю, что снова выбешивает меня больше в этих словах — либо Ромкин неуместный смех, либо его очередная ничем не подкреплённая грубость.
— Рома!