— Любимый… Самый лучший…
— Это ты самая лучшая.
— Будет ли время, когда мы хоть наглядимся на тебя?
— Будет, любимая.
— И на ранних, и на вечерних зорях буду молить судьбу, чтобы берегла тебя, — уже обращаясь к невидимым звездам, сказала так, как говорят наши седые матери. — Может, мы выйдем с этого двора вон к тому житечку?
— Нельзя, любимая, к житечку: часовые без пропуска не пустят.
— Пустят… Я говорила с ними.
Данило покачал головой.
— И что они?
— Сказали: «Если уж такая жена просит, то отпустим мужа. На два часа». Как ты?
— Еще два часа счастья…
— Когда же больше станет его?
— Еще придет наше доброе время.
— Тогда — «к житечку, чтобы нам было життячко», — сказала, как заклинание.
— Тогда к житечку, — взглянул на нивы, что бежали да бежали к самому небосклону, просеивая солнце и тени.
И в это время чья-то рука нагло, тяжело опустилась ему на плечо. Данило обернулся. Против него, налившись злорадством, широко расставив ноги, стоял усмехающийся Степочка Магазанник, за его спиной ветерок шевелил сатиновый горб сорочки.
— Кого я только вижу и кого лицезрею?! Вот не думал, не гадал, и вообче!..
— Чего тебе, Степочка? — Данило хотел движением плеча сбросить руку, но она уже клещом впилась в него.
С лица Степочки слетела усмешка, и оно стало леденеть, а в окостеневших глазах появились злые искорки.
— Спрашиваешь, чего мне надо? — и процедил по складам: — Справоч-ку! Когда-то, припомни, как ты издевался надо мною: я прямо изгибался, вымаливая справочку. А теперь хоть из печенок вынь и покажи мне свою!
— Какую тебе справочку?! — бледнея, крикнула Мирослава.
Степочка одной желчью полоснул ее:
— А чего это вы, товарищ агроном, будто всполошились и даже перепугались? Видать, не все в порядке в вашей любви? Пусть мне ваш добродетель у самого военкома документально подтвердит, что он идет в армию при всех исправных бумагах. Как вы на это и вообче?
Данило разъяренно сбросил с плеча Степочкину руку.
— Я сейчас дам такую справочку, что и солнце потемнеет для тебя!
Степочка отскочил, испуг метнулся из-под его желтоватых ресниц, но он пересилил его, угрожающе поднял руку, резанул ею по воздуху.
— Он еще и ерепенится! Если не пойдешь со мной к военкому, сейчас же позову людей! Теперь каждая душа должна пройти проверку.
— А может, война проверит наши души?
Степочка оскалился неуверенной ухмылкой:
— Война еще где-то, а Степочка тут проявляет бдительность. Так пойдем или звать людей?
— Не играй, подлец, на чужом горе — со своим встретишься.
— Это мы еще посмотрим, кто с чем встретится. Вот так! Пойдем!
— Данилко, родной… — надламываясь, припала к нему Мирослава.
— Подожди меня. Я приду. Я непременно приду! — сказал, как и в минуту прощания, оторвал от себя ее руки и быстро пошел к зданию военкомата.
— Вот так, не иначе, хотя могло быть и иначе. — Степочка из-за плеча глянул на Мирославу, сжал губы и засеменил за Данилом, сам сомневаясь, надо ли ему было ввязываться в такое дело, когда неизвестно, что будет завтра. А? Да, может, проявив бдительность, он останется тут, в районе? Пусть другие рвутся на фронт, а голова Степочки и в районе пригодится.
Вот они остановились перед кабинетом военкома. Степочка постучал кулаком в дверь, пропустил вперед Данила, которого начала бить дрожь.
«Успокойся, успокойся же!» — приказывал себе Данило и до боли сжимал кулаки.
Из-за стола поднялся майор Зиновий Сагайдак, против него сидел Стах Артеменко. Военком не раз встречался с Данилом, не раз защищал его на пленумах райкома от Ступача и не раз рассказывал в их селе о червонных казаках, ибо сам вышел из этого легендарного племени. Он кивнул Данилу черным, как ворон, чубом, невесело улыбнулся. Когда-то от него Данило услыхал, что у каждого человека есть четыре брода: голубой, как рассвет, — детства, потом, словно сон, — хмельной брод любви, затем — безмерного труда и забот и, наконец, — внуков и прощания. А тут хотя бы дожить до своего ребенка… Данило стоял, каменея от напряжения, и только слышал говор четырех бродов своей реки и слышал, как время проходило сквозь него и как в сердце боролись страдания и надежды. Почему же он такой невезучий? Не потому ли, что и до сих пор не научился хитрить ни с людьми, ни с землей?
— Мы, товарищ военком, к вам, — выражает угодливость не только лицом, но всей фигурой Степочка.
— Садитесь. Рассказывайте. — Сагайдак пристально смотрит не на Степочку, а на Данила, оценивая его лицо или душу, и снова грустная улыбка ложится на его темные уста. Какой же ты хороший, человече, да судьба тоже не жалела тебя, оставила свои шрамы на теле и на душе… — Рассказывайте!