По моей щеке скатывается слеза.
— Я не хочу ждать больше, — продолжает он, перехватывая мою ладонь. — Я хочу здесь и сейчас. Марина, давай начнём сначала? Не с нуля. А сначала.
— А если ты опять уйдёшь в работу? — спрашиваю я прямо. — У тебя теперь бизнес в Москве, команда… Если тебя опять затянет?
— Не затянет, — отвечает он твёрдо. — Я нанял сильных помощников именно для того, чтобы освободить себе жизнь. Не для того, чтобы взять ещё проектов. Я теперь работаю, чтобы жить, а не живу, чтобы работать.
Я не даю ему договорить. Наклоняюсь и целую его. Прямо в кресле самолёта, под гул двигателей. Он обнимает меня, прижимает к себе.
— Я так скучал, — шепчет он мне в волосы.
— Я тоже, — отвечаю я.
— Прости меня, — говорит он. — За всё. За то, что не остановил. За то, что не пришёл. За то, что заставил тебя чувствовать себя одинокой.
— И меня прости, — говорю я. — За то, что ушла. За то, что не сказала, как мне было важно быть с тобой. За то, что не поддержала тебя, когда ты работал, а только требовала внимания. За то, что не умела ждать.
— Мы оба, — говорит он.
— Мы оба, — соглашаюсь я.
Он берёт мою руку. Переплетает пальцы. Я смотрю на наши соединённые ладони и чувствую, как внутри разливается тепло. Не то обжигающее, которое было от обиды. А спокойное, глубокое, настоящее.
— У нас ещё час, — говорит он.
— Много, — улыбаюсь я.
— Маловато, — поправляет он. — Я хочу знать всё. Как ты жила. Что делала. Как появился Бублик.
— Успеем, — говорю я. — У нас теперь есть время.
Он сжимает мою руку.
— Теперь есть, — соглашается он.
И мы сидим так, не разжимая рук. Самолёт медленно снижается, и облака уже не внизу, а вокруг нас — белые, пушистые, бесконечные.
4
Мы выходим из аэропорта Толмачёво. Новосибирск встречает нас низким серым небом и знакомыми очертаниями города. Я вдыхаю этот воздух, и он кажется родным. Несмотря на всё, что было, это мой город. Наш город.
Костя молча берёт меня за руку, и я не убираю ладонь. Это кажется естественным, как будто мы никогда не расставались. Как будто полтора года были сном.
— Такси уже ждёт, — говорит он, сверяясь с телефоном.
— Куда? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.
Он смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то мальчишеское, почти озорное. Такого я не видела давно.
— Домой, — говорит он.
Мы едем молча, не разжимая рук. Город мелькает за окном, вызывая воспоминания. Вот Красный проспект, где мы гуляли по воскресеньям. Вот та самая кофейня, где мы познакомились — я узнаю вывеску. Вот поворот на Затулинку, где была наша первая квартира.
— Помнишь, — говорю я, — мы там чуть не утонули, когда прорвало трубу?
— А сосед снизу сказал: «Молодые, вы там аквариум устроили?» — смеётся он.
— Мы тогда смеялись до утра.
— Мы тогда вообще много смеялись, — говорит он тихо.
Я прижимаюсь плечом к его плечу.
Мы останавливаемся у знакомой панельной девятиэтажки. Я смотрю на окна второго этажа и не верю, что мы здесь.
Я прохожу в подъезд. Тот же запах. Те же ступеньки, которые мы когда-то считали, поднимаясь домой после работы. Второй этаж.
Он вставляет ключ. Поворачивает. Дверь открывается с лёгким скрипом.
Квартира встречает нас тишиной и запахом пыли. Та самая двушка на Танковой. Наша. Я захожу в прихожую и замираю. Всё чужое и одновременно до боли знакомое. Стены, которые мы когда-то выбрали вместе. Пол, который мы стелили. Свет из окна падает так же, как падал тогда.
— Я не смог здесь ничего изменить, — говорит он тихо. — Ремонт не делал, мебель не менял. Боялся, что если что-то трону, то сотру последнее, что от нас осталось. Я просто приходил, когда приезжал в командировки, садился на диван и… ждал. Сам не знаю чего.
Я прохожу в гостиную. Диван, на котором мы смотрели фильмы. Стол, за которым завтракали по воскресеньям. Полка, где когда-то стояли мои книги. Их уже нет, но я помню каждую.
Я поворачиваюсь к нему. Он стоит в проходе, смотрит на меня, и в его взгляде столько невысказанного, что у меня перехватывает дыхание.
— Костя… — начинаю я.
Он шагает ко мне. Обхватывает моё лицо ладонями, вглядывается в глаза так, будто боится, что я исчезну. А потом целует.
Не так, как в самолёте — осторожно, боясь спугнуть. А жадно, глубоко, не оставляя места сомнениям. Его руки скользят по моей спине, прижимают меня к нему.