— Я так боялся, что ты скажешь «нет», — шепчет он между поцелуями.
— Я не сказала, — отвечаю я.
Он подхватывает меня, и я обхватываю его ногами, чувствуя, как он несёт меня в спальню. Там прохладно, шторы задернуты. Та же кровать, тот же плед, который мы когда-то выбирали вместе.
Он опускает меня на кровать, накрывая своим телом. Я выдыхаю, чувствуя, как напряжение, которое я сжимала в себе полтора года, начинает отпускать.
— Ты дрожишь, — говорит он тихо.
— Я боюсь, — шепчу я. — Боюсь, что утром этого не будет.
— Будет, — он целует уголок моих губ. — Я теперь не отпущу.
Мы раздеваем друг друга медленно, словно заново открывая. Я помню его тело до миллиметра — родинку на ключице, шрам на коленке. Но сейчас оно кажется и чужим, и родным одновременно.
Мы движемся в унисон, как раньше, как всегда, словно этих полутора лет не было. Я вцепляюсь в его плечи, шепча его имя, и чувствую, как он шепчет моё, уткнувшись в мою шею.
Потом мы лежим в тишине, переплетённые, укрытые одним пледом. Я смотрю в потолок, по которому бегут блики от проезжающих машин. Рядом тепло. Не пусто. Наконец-то не пусто.
Он обнимает меня крепче, утыкается носом в мои волосы. Я чувствую его дыхание, ровное, спокойное. И засыпаю. Впервые за полтора года без тяжести на сердце.
Глава 5
Утром я просыпаюсь от запаха кофе. Костя стоит на пороге спальни с двумя кружками. Моя — с котиком, его — чёрная.
— Ты помнишь, — говорю я.
— Я помню всё, — он садится на край кровати.
Мы пьём кофе, и я звоню маме.
— Мы с Костей сейчас приедем, — говорю в трубку.
В её голосе — надежда. Она ждала этого полтора года.
Дорога до Бердска занимает полчаса. Костя держит меня за руку, и я не хочу её отпускать. Мама встречает нас в прихожей, смотрит, вытирая руки о полотенце. А потом обнимает нас обоих — сначала меня, потом Костю. Крепко, по-матерински.
— Я чай поставила, — говорит она просто.
Мы сидим на кухне. Она рассказывает про соседей, про давление, а под столом Костя сжимает мою ладонь. Когда мы собираемся уходить, мама суёт мне банку варенья и шепчет:
— Любит он тебя. По глазам вижу.
Костя, стоящий в дверях, улыбается.
— Теперь будем в Москве, — говорит он ей. — Приезжайте.
— Как внуков родите — приеду, — отвечает мама.
Я краснею. Костя обнимает меня за плечи, и мы выходим на улицу.
***
Вечером мы сидим на подоконнике в нашей квартире на Танковой. Я смотрю, как зажигаются окна в соседних домах. Костя обнимает меня сзади, кладёт подбородок на плечо.
— Давай не будем её продавать? — говорит тихо. — Оставим. На всякий случай.
Я поворачиваюсь к нему.
— Оставим, — киваю.
Через три дня мы летим обратно в Москву. Те же места, тот же маршрут. Вместо свинцового молчания — наши сплетённые пальцы. Вместо боли — чувство покоя.
— Слушай, — говорит он неожиданно, — а Бублик? Он меня примет?
Я смеюсь.
— Если будешь вовремя насыпать корм — возможно, даже простит.
Он сжимает мою руку, и я закрываю глаза. Самолёт идёт на снижение. Внизу — Москва, огромная и чужая ещё вчера. Но сегодня она кажется родной. Потому что дом — это не город. Дом — это человек, который ждёт тебя.
— Костя, — говорю я. — Я люблю тебя.
Он молчит секунду, потом прижимает меня крепче.
— Я тебя тоже.
****
Год спустя я стою у окна нашей новой квартиры в районе «Динамо». Мы купили её несколько месяцев назад — просторную двушку в двух шагах от моей старой студии. На кухне мурлычет Бублик, терпеливо дожидаясь корма. В спальне тихо — наша дочь Вера спит в своей кроватке. Ей два месяца, и кажется, что она была с нами всегда.
В двери поворачивается ключ. Костя приходит ровно к семи.
— Привет, — он наклоняется поцеловать меня. — Как вы?
— Тихо, — шепчу я. — Уснула.
Он заглядывает в спальню, смотрит на дочку, и лицо его становится мягким.
— Надо же, — говорит он тихо, возвращаясь. — Спокойная, как ты.
— А упрямая, как ты, — улыбаюсь я. — Вчера я пыталась её переодеть, она так выгибалась…
— Это в меня, — кивает он серьёзно. — Я тоже не люблю переодеваться.
Я смеюсь. Он обнимает меня, прижимает к себе. Мы стоим так посреди кухни, а Бублик трётся о наши ноги.
— Ты знаешь, — говорит он, — я иногда думаю о том самолёте.
— Четыре часа, — улыбаюсь я.
— Четыре часа, которые всё изменили, — он поправляет меня. — Я тогда боялся, что ты скажешь «нет».
— Я тоже боялась, — признаюсь я. — Боялась, что это снова будет как раньше.