1. Главная
  2. Книги
  3. Высоцкий Владимир Семенович
  4. Четыре четверти пути (сборник)
  5. Страница 45
Выбрать главу
Закричал дрессировщик — и звери Клали лапы на носилки… Но прост приговор и суров: Был растерян он или уверен — Но в опилки, но в опилки Он пролил досаду и кровь!
И сегодня другой без страховки идет. Тонкий шнур под ногой — упадет, пропадет! Вправо, влево наклон — и его не спасти… Но зачем-то ему тоже нужно пройти четыре четверти пути.

О фатальных датах и цифрах

Моим друзьям — поэтам

Кто кончил жизнь трагически, тот — истинный поэт, А если в точный срок, так — в полной мере: На цифре 26 один шагнул под пистолет, Другой же — в петлю слазил в «Англетере».
А в 33 Христу — он был поэт, он говорил: «Да не убий!» Убьешь — везде найду, мол. Но — гвозди ему в руки, чтоб чего не сотворил, Чтоб не писал и чтобы меньше думал.
С меня при цифре 37 в момент слетает хмель. Вот и сейчас — как холодом подуло: Под эту цифру Пушкин подгадал себе дуэль И Маяковский лег виском на дуло.
Задержимся на цифре 37! Коварен бог — Ребром вопрос поставил: или — или! На этом рубеже легли и Байрон, и Рембо, А нынешние — как-то проскочили.
Дуэль не состоялась или — перенесена, А в 33 распяли, но — не сильно, А в 37 не кровь, — да что там кровь! — и седина Испачкала виски не так обильно.
«Слабо стреляться?!» В пятки, мол, давно ушла душа! — Терпенье, психопаты и кликуши! Поэты ходят пятками по лезвию ножа — И режут в кровь свои босые души!
На слово «длиниошеее» в конце пришлось три «е», — Укоротить поэта! — вывод ясен, И нож в него — но счастлив он висеть на острие, Зарезанный за то, что был опасен!
Жалею вас, приверженцы фатальных дат и цифр, — Томитесь, как наложницы в гареме! Срок жизни увеличился — и, может быть, концы Поэтов отодвинулись на время!
Да, правда, шея длинная — приманка для петли, А грудь — мишень для стрел, — но не спешите: Ушедшие не датами бессмертье обрели — Так что живых не слишком торопите!

I. Певец у микрофона

Я весь в свету, доступен всем глазам,— Я приступил к привычной процедуре: Я к микрофону встал, как к образам… Нет, нет! Сегодня точно — к амбразуре.
И микрофону я не по нутру — Да, голос мой любому опостылит. Уверен, если где-то я совру,— Он ложь мою безжалостно усилит.
Бьют лучи от рампы мне под ребра, Светят фонари в лицо недобро, И слепит с боков прожектора, И — жара!.. Жара!.. Жара!
Сегодня я особенно хриплю, Но изменить тональность не рискую,— Ведь если я душою покривлю,— Он ни за что не выпрямит кривую.
Он, бестия, потоньше острия — Слух безотказен, слышит фальшь до ноты. Ему плевать, что не в ударе я,— Но пусть я верно выпеваю коты!
Бьют лучи от рампы мне под ребра, Светят фонари в лицо недобро, И слепят с боков прожектора, И — жара!.. Жара!.. Жара!
На шее гибкой этот микрофон Своей змеиной головою вертит. Лишь только замолчу — ужалит он,— Я должен петь — до одури, до смерти.
Не шевелись, не двигайся, не смей! Я видел жало — ты змея, я знаю! И я как будто заклинатель змей: Я не пою — я кобру заклинаю.
Бьют лучи от рампы мне под ребра, Светят фонари в лицо недобро, И слепят с боков прожектора, И — жара!.. Жара!.. Жара!
Прожорлив он, и с жадностью птенца Он изо рта выхватывает звуки. Он в лоб мне влепит девять грамм свинца, Рук не поднять — гитара вяжет руки!
Опять!.. Не будет этому конца! Что есть мой микрофон — кто мне ответит? Теперь он — как лампада у лица, Но я не свят, и микрофон не светит.
Мелодии мои попроще гамм, Но лишь сбиваюсь с искреннего тона — Мне сразу больно хлещет по щекам Недвижимая тень от микрофона.
Бьют лучи от рампы мне под ребра, Светят фонари в лицо недобро, И слепят с боков прожектора, И — жара!.. Жара!

1971

II. Песня микрофона

Я оглох от ударов ладоней, Я ослеп от улыбок певиц — Сколько лет я страдал от симфоний, Потакал подражателям птиц!
Сквозь меня, многократно просеясь, Чистый звук в ваши души летел. Стоп! Вот — тот, на кого я надеюсь, Для кого я все муки стерпел.
Сколько раз в меня шептали про луну, Кто-то весело орал про тишину, На пиле один играл — шею спиливал, — А я усиливал, усиливал, усиливал…
На «низах» его голос утробен, На «верхах» он подобен ножу,— Он покажет, на что он способен,— Но и я кое-что покажу!
Он поет, задыхаясь, с натугой — Он устал, как солдат на плацу,— Я тянусь своей шеей упругой К золотому от пота лицу.
Сколько лет в меня шептали про луну, Кто-то весело орал про тишину, На пиле один играл — шею спиливал, — А я усиливал, усиливал, усиливал…
Только вдруг: «Человече, опомнись,— Что поешь?! Отдохни — ты устал. Это — патока, сладкая помесь! Зал, скажи, чтобы он перестал!»
Все напрасно — чудес не бывает — Я качаюсь, я еле стою,— Он бальзамом мне горечь вливает В микрофонную глотку мою.
Сколько лет в меня шептали про луну, Кто-то весело орал про тишину, На пиле один играл — шею спиливал, — А я усиливал, усиливал, усиливал…
В чем угодно меня обвините — Только против себя не пойдешь: По профессии я — усилитель,— Я страдал, — но усиливал ложь.
Застонал я — динамики взвыли,— Он сдавил мое горло рукой… Отвернули меня, умертвили — Заменили меня на другой.
Тот, другой, — он все стерпит и примет, — Он навинчен на шею мою. Часто нас заменяют другими, Чтобы мы не мешали вранью.
…Мы в чехле очень тесно лежали — Я, штатив и другой микрофон,— И они мне, смеясь, рассказали, Как Он рад был, что я заменен.
~ 45 ~