Я спросил тебя: «Зачем идете в гору вы? —
А ты к вершине шла, а ты рвалася в бой. —
Ведь Эльбрус и с самолета видно здорово…» —
Рассмеялась ты и взяла с собой.
И с тех пор ты стала близкая и ласковая,
Альпинистка моя, скалолазка моя, —
Первый раз меня из трещины вытаскивая,
Улыбалась ты, скалолазка моя!
А потом за эти проклятые трещины,
Когда ужин твой я нахваливал,
Получил я две короткие затрещины —
Но не обиделся, а приговаривав:
Ох, какая же ты близкая и ласковая,
Альпинистка моя, скалолазка моя, —
Каждый раз меня по трещинам выискивая,
Ты бранила меня, альпинистка моя!
А потом на каждом нашем восхождении —
Ну почему ты ко мне недоверчивая?! —
Страховала ты меня с наслаждением,
Альпинистка моя гуттаперчевая.
Ох, какая ж ты не близкая, не ласковая,
Альпинистка моя, скалолазка моя, —
Каждый раз меня из пропасти вытаскивая,
Ты ругала меня, скалолазка моя!
За тобой тянулся из последней силы я —
До тебя уже мне рукой подать, —
Вот долезу и скажу: «Довольно, милая!» —
Тут сорвался вниз, но успел сказать:
Ох, какая же ты близкая и ласковая,
Альпинистка моя скалолазковая, —
Мы теперь с тобой одной веревкой связаны —
Стали оба мы скалолазами.
1966
Мы снимали под Ушбой два с половиной месяца и совершали восхождения довольно сложные, многочасовые. В некоторых местах меня ребята просто как рюкзак поднимали, но до конца мы ее так и не прошли. Так что на вершинах я ни на каких не был, к сожалению, кроме, быть может, некоторых творческих, о которых знаю только я сам.
И самый финал картины был печальным, потому что после таких романтических приключений, которые были в горах, все спустились с горных вершин на землю — и в прямом и в переносном смысле, — и все расходятся по своим делам, прощаются без всяких сентиментальностей, прощаются до следующего лета, и звучит песня. Я ее больше всего люблю из всех, написанных для «Вертикали».
В суету городов и в потоки машин
Возвращаемся. мы — просто некуда деться! —
И спускаемся вниз с покоренных вершин,
Оставляя в горах,
оставляя в горах свое сердце.
Так оставьте ненужные споры —
Я себе уже все доказал:
Лучше гор могут быть только горы,
На которых еще не бывал.
Кто захочет в беде оставаться один,
Кто захочет уйти, зову сердца не внемля?!
Но спускаемся мы с покоренных вершин,—
Что же делать — и боги спускались на землю.
Так оставьте ненужные споры —
Я себе уже все доказал:
Лучше гор могут быть только горы,
На которых еще не бывал.
Сколько слов и надежд, сколько песен и тем
Горы будят у нас — и зовут нас остаться!
Но спускаемся мы — кто на год, кто совсем, —
Потому что всегда,
потому что всегда мы должны возвращаться.
Так оставьте ненужные споры —
Я себе уже все доказал:
Лучше гор могут быть только горы,
На которых никто не бывал!
1966
Эту песню я написал тоже под обаянием гор — для фильма, который называется «Белый взрыв». К сожалению, она туда не вошла. Я посвятил ее погибшему недавно в Альпах прекрасному нашему скалолазу Михаилу Хергиани. Это был лучший в мире — великий, я могу сказать, — альпинист, известный на всем земном шаре, кумир всех альпинистов; человек, который был самым надежным во всех группах и во всех связках, которого даже английская королева в свое время, когда он был в Англии, назвала «Тигром скал». Он — правда — всегда вел себя в горах как в бою. И все-таки он был какой-то лихой и веселый, добродушный человек и настоящий мужчина. Я с ним встречался — он затаскивал меня на вершины, на которых мы должны были снимать. Это человек, который с песней шел на самые трудные участки.
Вот вы знаете, эта веревка, которая связывает альпинистов в связке, — это не простая веревка, которая выдерживает на растяжение семьсот килограммов, а это ведь — нитка жизни, в общем, — потому что все зависит только от тебя, от твоих друзей, и никто тебе не поможет больше: ни милиция, ни врач… Природа, горы — и ты. Он это очень хорошо понимал всегда и очень гуманно относился к новичкам — помогал. Это был общий траур — когда он погиб. Прекрасный парень! Вот его светлой памяти я хочу посвятить эту песню.
Ты идешь по кромке ледника,
Взгляд не отрывая от вершины.
Горы спят, вдыхая облака,
Выдыхая снежные лавины.
Но они с тебя не сводят глаз —
Будто бы тебе покой обещан,
Предостерегая всякий раз
Камнепадом и оскалом трещин.
Горы знают — к ним пришла беда, —
Дымом затянуло перевалы.
Ты не отличал еще тогда
От разрывов горные обвалы.
Если ты о помощи просил —
Громким эхо отзывались скалы,
Ветер по ущельям разносил
Эхо гор, как радиосигналы.
И когда шел бой за перевал,—
Чтобы не был ты врагом замечен, —
Каждый камень грудью прикрывал,
Скалы сами подставляли плечи.
Ложь, что умный в горы не пойдет!
Ты пошел — ты не поверил слухам,—
И мягчал гранит, и таял лед,
И туман у ног стелился пухом…
Если в вечный снег навеки ты
Ляжешь — над тобою, как над близким,
Наклонятся горные хребты
Самым прочным в мире обелиском.
1969
Ну вот, исчезла дрожь в руках…
Ну вот, исчезла дрожь в руках,
Теперь — наверх!
Ну вот, сорвался в пропасть страх
Навек, навек.
Для остановки нет причин —
Иду скользя…
И в мире нет таких вершин,
Что взять нельзя.
Среди нехоженых путей
Один путь — мой,
Среди невзятых рубежей
Один — за мной!
А имена тех, кто здесь лег,
Снега таят…
Среди непройденных дорог
Одна — моя!
Здесь голубым сияньем льдов
Весь склон облит,
И тайну чьих-нибудь следов
Гранит хранит…
И я гляжу в свою мечту
Поверх голов
И свято верю в чистоту
Снегов и слов!
И пусть пройдет немалый срок —
Мне не забыть,
Что здесь сомнения я смог
В себе убить.
В тот день шептала мне вода:
Удач — всегда!.
А день… какой был день тогда?
Ах да — среда!.
1969
В тиши перевала, где скалы ветрам не помеха, помеха,
На кручах таких, на какие никто не проник,
Жило-поживало веселое горное,
горное эхо, —
Оно отзывалось на крик — человеческий крик.