Обычный будильник для меня не актуален, рядом могли лежать два телефона: мобильный и домашний, громкость везде на пределе, а толку никакого. Если кто решал до меня дозвониться, раза с третьего могло и получиться, но даже близкие друзья часто не понимали, проснулся ли или нет. Часто с ними разговаривало моё заботливое подсознание, оберегающее сон, отделывающееся от раздражителя, выпросив у дремлющего рассудка пару уверенных выражений и логичных ответов. После я сразу же избавлялся от трубки и беззаботно продолжал спать, а общения потом даже не вспоминал. Тоже самое получалось, если будили, контактируя физически, отговаривался, не пробуждаясь. Ребята шутили, что порой ранние диалоги со мной следовало записывать в серию качественных оправданий от окружающего мира, подсказки для людей, влюбившихся в матрас и подушку.
У моего гробового сна была и другая особенность. При наличии предварительно образовавшейся, достаточной по своей значимости мотивации, не ответственности, а именно внутренней заинтересованности, когда ждёшь чего-то от следующего дня, с утренним подъёмом проблем у меня никогда не возникало. Причём абсолютно не важно время и сколько часов успел поспать, вставал как штык, с первой нотки будильника и без посторонней помощи. Жаль, тот факт, что важные дела, по идее, требующие срочного выполнения, достаточным поводом не считались.
По времени я тогда редко спал больше девяти часов, а переспав лишнее, всегда чувствовал себя губкой. Все непонимания близких связаны с поздним временим отключения, а потом и подъёма. Ложился в промежутке с трёх до шести утра, вставал от полудня до трёх, соответственно все удивлялись.
В столь уникальном жизненном ритме я прожил большую часть своей жизни и редко куда торопился. Никогда не любил дела и начальников, напрочь отсутствовала способность молча обтекать, мог тщательно выбирать слова, но совсем молчать — ни в коем случае. Со стороны часто казалось, что это простая беззаботность и лень, но это не так, для меня — целая философия. Мне нравилось думать, мол, я не встраиваюсь в мир, а взбиваю его для себя, делаю так, как самому удобнее. Хотя и без лени тут не обходилось, она безусловно важная часть моей личности, но это больше проявлялось в самолюбии, я не против труда, но ценю каждое своё действие.
Выбирая между работой и заработком, всегда предпочитал второе, выбирая платёжеспособность здесь и сейчас, а не карьерный рост, перспективы и то, что ныне в нашей стране называли старостью. Собственную апатичность оправдывал существованием несчётного количества непыльных способов заработка на территории великой родины, подобных свобод не найти ни в одном другом государстве, как незаконных, так и вполне. Оттого трудяг, пускающих слюни на Запад и рассказывающих о том, как там можно подняться, вкладывая силы и время, исконно считал слепцами. Может, если не смотрели бы в рот другим, заметили бы миллионы возможностей под ногами. Условия те же, труд и время, а разница в одном: в Россиюшке требовалась ещё и смекалка, а большинству теперь проще, когда есть известный шаблон, а самому думать особенно не надо.
Жить так, как Димон, я не хотел, даже если действительно припирало. Работать пробовал не раз, начиная с подросткового возраста, главное, не очень долго, не занимаясь одним и тем же продолжительное время. Дима пахал не зависимо от времён и обстоятельств, как Сибирский Цирюльник, и неплохо зарабатывал своим сервисом, но ведь он кайфовал, работая. Любя труд, совсем не так, как я.
Дима ушёл, а мы начали планировать мои действия в Москве, а ребят — на местности. Зашли в магазин и снова к Роме.
— Напиши Саше сразу, возьмёте его собой, — потребовал я.
— Сам пиши, — резко ответил Рома, после чего задумался, что для меня было не к добру. — Нормально придумал Дима! Муд натуральный! — рассмеялся он, матерясь. — Умотаете с Евреем, а на нас проверка надёжности Искателя.
Он любил искажать намерения окружающих.
— Мне нравится! Пусть будет так. Даже сам свяжусь… — не отпираясь, проговорил я. — Твой личный перфоманс, прояви себя, изучишь дельный кадр, а со знакомым и дурак сможет. Справитесь. А мы на обратке позвоним. Если вас не закроют… — позлорадствовал в конце.
— Только за! — поддакнул Серёня, особо не вдаваясь в вероятности.
Когда я находился с друзьями, всё выглядело возможным и доступным, но это никак не связывалось с действительными возможностями ни нас, ни нашего окружения. Наверное, такое чувство знакомо абсолютно каждому, по крайней мере, тем, кто когда-нибудь был награждён другом.