— Не говори ерунды! До завтра! Позвонишь мне, когда в гости соберёшься! — багровая от стыда шиплю я Ларе, быстро выключив телефон и затолкав его в карман шубы.
— Что, парень дома ждёт, места себе не находит от волнения? — подкалывает меня Рома, стараясь сдерживать в себе потуги смеха.
— Что, тебе завидно, что меня кто-то дома ждёт, а тебя нет? — поспешно отвечаю я, поняв, что сказала глупость.
— Почему же не ждёт? У меня большая дружная семья, и все ждут меня домой. Ну, так что, Карина, пойдёшь со мной виски пить? И передай своей подружке, что ты не фригидная, а очень даже горячая штучка.
Я бросаю на Рому полный ненависти взгляд — ну, подруга, ну спасибо тебе! Выставить меня в таком неприглядном свете — и перед кем? Рома выжидающе смотрит на меня с бесконечным любопытством: видимо, прикидывает, какие ещё я приведу аргументы, чтобы отказаться от сомнительной полуночной авантюры. И тут — неожиданно для нас обоих — я обреченно соглашаюсь:
— Ну, что же, пошли, Рома. Покажешь мне, где ты живёшь.
3
Холодный воздух действует отрезвляюще. Колючие порывы ветра бодрят голову, и кажется, что выпитый за вечер глинтвейн чудесным образом улетучился: я чувствую себя почти трезвой. На улице холоднее, чем было пару часов назад, ледяной ветер пронизывает до костей, и я неприятно жмусь от холода. Мы идём быстро, почти бегом, чтобы не замерзнуть окончательно. При этом мы торопливо курим и о чём-то говорим. Наш разговор — это настолько «о чём-то» и «ни о чём», что мне трудно уловить его суть. Обмен рядовыми репликами в перерывах между сигаретными затяжками. Живёт Рома и правда близко от бара: не в паре домов, как он говорил, но наша морозная прогулка длится не более пяти минут, после чего мы останавливается у пятиэтажного жилого дома старого образца. С большой парадной дверью, величественными огромными окнами — такие дома строили в середине прошлого столетия. Я помню, что нам рассказывали о них на лекциях, но с историей архитектуры я не дружила, поэтому мои познания заканчиваются на этом факте.
Я молча курю, пряча то одну, то вторую руку в туго набитый карман шубы. Рома поправляет капюшон толстовки, торчащей из-под пуховика, выкидывает окурок и быстро закуривает новую сигарету.
— Вот мы и пришли, — судя по отвердевшему голосу, прогулка тоже положительно повлияла на его самочувствие. — Я покурю ещё, потому что дома с этим есть некоторые сложности.
— А что за сложности? — спрашиваю я, переминаясь с ноги на ногу от холода.
— Ну, я сейчас не курю дома, потому что у нас гостят родственники с детьми, а с лестниц меня гоняет сосед, которого бесит запах сигарет.
— Многим не нравится, когда курят на лестнице и оставляют после себя окурки, — замечаю я, чувствуя, как от морозного ветра начинает сводить скулы. — К счастью, у меня дома в этом плане полный порядок, так как есть персональный балкон с большим креслом и пепельницей. Но обычно я курю на кухне.
— Балкон — это хорошая вещь, — соглашается Рома, опрометчиво выпустив мне в лицо струю дыма. — Извини! Балкон — это круто, но в нашем доме они начинаются только с третьего этажа, и мы не попали в число счастливчиков.
— Дай угадаю. Ты живёшь на первом этаже?
— Не угадала. На втором. Пошли домой, холодно, — Рома открывает уличную дверь, и мы заходим в огромный подъезд с высокими потолками и широкой лестницей, ведущей к лифту.
Обжигающий кожу мороз остаётся позади, и я с облегчением выдыхаю, достав из кармана вторую руку. Мы поднимаемся два пролёта, сетуя на неожиданное похолодание, которое застало всех врасплох, и останавливаемся у высокой красной двери с номером «21». Пока Рома перебирает ключи — на связке их не меньше пятнадцати — я рассматриваю высокие стены, большие окна с широкими подоконниками, старый лифт, который, кряхтя, словно старый дедушка, ленивый потащился наверх. Я перевожу взгляд на дверь — и мои глаза останавливаются на старомодной резьбе. Какая замечательная дверь: высокая, под стать местным стенам, двустворчатая, старого образца. Сейчас никто такие не изготавливает — все современные двери куют из производственных прочных металлов, обтягивают кожей и вешают на них безвкусные позолоченные ручки. Но этот кусочек добротной старины похож на вход в сказочную страну. У неё потрясающий редкий оттенок красного: не банальный алый, не новомодный малиновый, а скорее что-то между оттенками «кармин» и «сангрия». Сложная красивая резьба из мелких узоров обрамляет старый замок — такие иногда заедают, но веками верно оберегают то, что спрятано по ту сторону. Дверь кажется тёплой — возможно, потому что мои руки превратились в ледышки за время нашей прогулки, но мне кажется, что это её особая магия. Пока мои глаза скользят по мелкой резьбе, Рома с видом медвежатника возится в замке. Когда ему удается повернуть ключ, издав при этом в ночной тишине подъезда громкий механический хруст, он непривычно тихо обращается ко мне: