— Хорошо, — кивает мне мой друг на сегодняшний вечер. Блаженная улыбка не сходит с моего лица, и Рома улыбается мне в ответ. — Кстати, сейчас можно сделать именно это. Пойдём!
За то время, что мы болтали у него в комнате, кто-то из домашних выключил в коридоре свет. Едва мы показываемся в тёмном коридоре, как я спотыкаюсь об какой-то массивный предмет, лежащий на полу. Рома берёт меня за руку и подталкивает вперёд, но по пути к выходу я так или иначе задеваю коленками мебельные углы и какие-то острые предметы. Раздаётся тихий треск, с которым рвутся мои колготки. В нужный момент я не успеваю остановиться и ударяюсь лбом о входную дверь — боль резкая и сильная, из-за чего неожиданно высоким писклявым голосом из моего рта вылетает ругательство. Рома сдавленно смеётся, зажав себе рот рукой — но едва мы оказываемся в подъезде, как его сотрясает громкий хохот.
— Карина, береги голову! — в перерывах между громкими порывами смеха пытается говорить Рома. — О, Господи, подожди! — его заливистый смех гремит на все пять этажей, и я опасаюсь, как бы мы не разбудили соседей. — Карина, что это было? Такое ощущение, что это пропищал какой-то гном!
— Всё в порядке… Ну, перестань надо мной смеяться! Мне же больно! Всех соседей разбудишь! Хватит! — я пытаюсь успокоить его, но Рома хохочет настолько заразительно и громко, что все мои попытки заканчиваются провалом. Я беспомощно выдыхаю, поняв, что бессильна, как Рома, удивительно точным образом копирует мой дикий писк у двери, и я понимаю, насколько комично выглядела со стороны. Мгновение — и меня предательски начинает трясти от беззвучного смеха над самой собой.
Мы смеёмся с ним в голос — периодически, на секунду или две, мы выдерживаем паузу и обмениваемся бессмысленными жестами, но это не помогает нам остановиться. Я пытаюсь задержать дыхание, чтобы прекратить этот нескончаемый поток смеха. В боку начинает колоть от напряжения, скулы сводит от боли, а из глаз текут слёзы — на нас напала совершенно дикая истерика, которая не торопится покидать общество неожиданно подружившихся бывших сокурсников. Рома резко открывает окно, и только благодаря ледяному порыву январского ветра шальная искра веселья угасает.
— Всё, хватит. Давай уже остановимся, я больше не могу. Если мой сосед сейчас услышит наши дикие хохотушки, то непременно решит, что я сел на наркотики. Будет потом моему отцу выговаривать.
— Да пошёл он куда подальше, этот твой сосед! Слушать про него уже противно! Давай оставим ему окурки под дверью и повесим на ручку двери злую записку от гномов-домовиков.
— Я ему лучше нассу под дверью под видом гнома-домовика, но твоя идея мне тоже нравится. Что ещё предложишь в качестве мести?
Когда я последний раз так много смеялась над какой-то посредственностью? Когда меня в последний раз волновало, глупо ли я выгляжу и какое произвожу впечатление — а точнее, не волновало? Слёзы текут из глаз — я больше, чем уверена, что старательно наложенный макияж потёк, и я похожа на панду. Последняя стена отчуждения между нами рушится, заполонив подъезд пылью и кусками битых кирпичей. Похороненные под грузом прожитых лет задатки моего остроумия неожиданно воскресают и возвращаются с того света. Из меня, как горох из рваного пакета, летит поток двусмысленного цинизма — а Рома понимает меня с полуслова, заканчивает мои начатые предложения, и от этого потрясающего взаимопонимания мне начинает казаться, будто я знаю его много лет. Это так банально звучит — я столько раз встречала эту фразу в женских романах, мне столько раз говорили что-то похожее подруги, но я никогда не думала, что это чувство, сильное и тёплое, как осенний ветерок — можно ощутить на самом деле.