- Эй, смотри, кому не лень, власа-тараса поймали.
- Вы постойте с власом, - просят командиры взводов и рот. - Потом разберемся.
А связисты свое:
- Предателя-марателя хапнули. Подходи, налетай.
- Бросьте, ребята, - умоляет власовец. - Не по своей воле...
- По божьей, да? - ухмыляется Ипатов. - А говорил турка, магометанин.
- Урка, а не турка, - ноет пленный.
- Я вот тебе как всажу за урку, - грозится Голубков. - Воры за Советскую власть воюют, а ты за свою, кулацкую!
Идет бой и тут же политбеседа. Опять смех и грех. Толкуют о роли воров в отечественной войне. Вот тема так тема. Ни один агитатор не придумает.
Наши вбивают клин. Закрепляются на опушке леса, на подходе к дальней деревне. Бои будто утихают. Надолго ли?
Держим оборону у Полоцка, а уши навострены на весь советско-германский фронт. Мы его кусочек, его нерв, его мускул.
Как в человеческом организме все важно и значительно для жизнедеятельности, так и в военном механизме нет главных и второстепенных частей. Все нужны, все связаны между собой. Ослабь одну - расползутся соседние.
Это хорошо понимают наши солдаты и с нетерпением ждут газеты. Радиоприемников в дивизии два - в политотделе и редакции. Оттуда идут на передовую все новости.
Первая новость из Харькова. Судебный процесс о зверствах немецко-фашистских захватчиков. Леденеет кровь, когда слушаешь обвинительное заключение. Вспоминаются рассказы жителей освобожденных нами городов и сел.
Новость радостная. Снята блокада с Ленинграда. В этой великой победе есть доля и нашего участия. Мы за год перерезали несколько железнодорожных магистралей, связывавших немцев у Балтики с центральными группами войск.
За большой новостью маленькая: 178 Кулагинская стрелковая дивизия, которой мы передали свою оборону, уходя в наступление, и которой стал командовать наш генерал Кроник, освободила город Новосокольники, соседа Великих Лук, и стала краснознаменной. Это нам тоже приятно. Мы восемь месяцев изматывали там врага.
А потом пошли еще более значительные сообщения. Уничтожена большая группировка противника в Корсунь-Шевченковском районе. Окружен Кировоград. Пали Каменецк-Подольск, Проскуров, Черновицы, Берислав. Войска второго Украинского фронта вышли на реку Днестр. А там уже вскоре замелькал и Прут, показалась государственная граница. Открылась дорога к Карпатам.
Это все за три зимних месяца. Мы зимой считали и март. Он мало чем отличался от января, особенно его первая половина.
И опять наши солдаты терзали себя вопросами:
- Когда же мы?
- Ждите, скоро, - говорили им. - А пока бейте немца здесь.
И мы били. Я не знаю, насколько наши бои были целесообразны с точки зрения общих интересов нашей армии. Было понятно - нельзя давать немцу покоя. Каждый день где только можно истреблять его живую силу. Но каждый бой был обоюдоострым. Теряли силы и мы.
Что такое подвиг
Мы воюем третий год, и как бы быстро ни развертывались дальше события, все равно до Берлина придется шагать не меньше года. Еще нет, по существу, второго фронта, мы деремся с гитлеровской Германией одни. Значит, нам следует беречь человеческие жизни, отличать разумный подвиг от неразумного, чтобы правильно воспитывать в солдатах понятие героического.
Я мало писал об артиллерийском разведчике Николае Ивановиче Семакине, не писал, видимо, потому, что он не совершал как раз тех броских подвигов, о которых говорилось выше. Он просто честно и умно воевал. Когда нужно действовал осторожно. Когда появлялась возможность - рисковал, когда приближалась опасность - немного отступал. И все это с одной целью: побольше нанести вреда гитлеровцам и сохранить свою жизнь.
На фронте, помнится, не раз бывалые вояки подсмеивались над теми, кто за два года не имел ранения.
- Чего же ты делал? За других прятался?
Объяснения в данном случае не действовали. А если к тому же тебя обошли наградой, то совсем не шел ты в счет стоящих солдат. И какой-нибуть горлопан-разведчик или автоматчик с нашивками о ранении и орденом кричал на скромного бойца:
- Маменькин сынок. Казанская сирота. Учись у меня воевать.
- А чему у тебя учиться?
- Во! Не видишь - три ранения.
- Их можно получить и по глупости.
- Что? Ишь ты! Философ. Посмотрим-понаблюдаем тебя в деле.
Так примерно относились порой фронтовые волки и к Семакину. Сдерживала их от грубостей физическая сила артиллерийского разведчика - "герои" побаивались его саженных плеч.
И вот однажды произошла такая история.
В телефонную трубку передали одно слово:
- Немцы!
Как электрическим током тронуло тело и разум. Через секунду все были на ногах. Не первый раз гитлеровцы подкрадывались к рубежу взвода. Были и до этого жаркие схватки, но каждая, как и сейчас, всегда казалась будто первой.
На ходу проверяя автомат, удобнее рассовывая по карманам и пристегивая к ремню гранаты, бежал впереди всех артиллерийский разведчик Николай Семакин. Наблюдательный пункт его батареи находился при этом стрелковом взводе.
В траншее Семакина встретил командир пехотинцев.
- Ну, пушкари, спасайте! - бросил он разведчику и побежал дальше.
Семакнн знал, что делать в таких случаях: в подобных передрягах приходилось участвовать не раз. Но до сих пор с ним всегда находился офицер, командир батареи. Сейчас же его не было, ушел на огневые позиции. Старшим на наблюдательном пункте остался он, разведчик Семакин.
Солдаты готовились к отражению контратаки немцев: одни спокойно, деловито, другие суетливо и нервно. Готовился и Семакин, всматриваясь в ночную темень, стараясь угадать направление главного удара врага.
Связь работала. Морозная ночь. Кругом лес. В небе обрывки серых неприветливых облаков. Кажется, можно было расслышать, как бьется сердце, как дышат товарищи.
А немцы где-то рядом. Рассыпавшись среди деревьев, они приближались к окопам взвода. Семакин продолжал всматриваться и прислушиваться. Попросил связиста передать приготовиться огневым расчетам.
А сам все соображал, куда же все-таки положить первый снаряд? Каков замысел немцев? Окружить взвод? Ударить справа и слева? Или вторгнуться в лоб? Ага, вон оно что. Хотят просунуть рыло в стык между нашим и соседним взводами. Это слева. Превосходно. Давайте, давайте.
К Семакину подбежал командир взвода:
- Чего же ты медлишь?
- Сейчас, товарищ младший лейтенант. Дайте приладиться.
- Потом будешь прилаживаться. Сыпь куда попало.
- Зачем куда попало, мы в самую точку. И подбодрившись, поплевав на руки, как делал, бывало, берясь дома за топор, приказал связисту:
- Репер номер пять, основному орудию один снаряд!
Прогремел выстрел. Проворнее зашевелились между деревьями черные точки. Некоторые побежали в сторону, другие назад, а пять точек продолжали приближаться к стыку.
Разбегающихся останавливали приказные голоса. Точки не уменьшались, а увеличивались.
- Ах ты, екуня-ваня, - рассердился Семакин и приказал связисту грохнуть по той же цели всеми орудиями батареи.
Тишину разорвало несколько выстрелов. Со стороны немцев, наконец, раздались автоматные очереди. Заговорили "ишаки", но, боясь задеть своих, клали мины за расположение взвода.
Вступили в бой таившиеся до сих пор наши автоматчики и пулеметчики. Тишины в лесу как не бывало. Кругом стоял шум, свист, вой, визг.
Находясь в траншее рядом с пехотинцами, Семакин продолжал передавать одну команду за другой. В небольшую паузу связист сообщил разведчику:
- Хвалит тебя командир, Николай Иванович.
- Давай, давай, передавай команды, - отмахнулся Семакин.
Он то увеличивал, то уменьшал прицелы, искусно управляя выстрелами, выискивая для снарядов скопления немецких солдат. И каждый раз, когда после разрыва слышались вопли, Семакин отпускал по адресу немцев свое спокойное и неизменное: