Все жили тихо и покорно судьбе. У всех было вдоволь времени. Большинство вело постоянную ожесточенную борьбу с этим «временем»; они не знали, что с ним делать, оно надоело им так же, как они надоели себе самим.
В Никитино дислоцировался маленький гарнизон кавалерии, на случай бунтов заключенных. Его применяли также для поимки беглых преступников. Однако, беглецов никогда не находили, лес поглощал их. Близ города якобы снова появились разбойники, угрожавшие с некоторого времени одинокому городку, которые всегда хотели его разграбить. Но никто не мог точно сообщить о количестве этих разбойников, числа колебались от десяти до ста. Вскоре они стали легендой.
Вне городка был лагерь немецких и австрийских военнопленных. Вступать с ними в какой-то контакт было мне строжайше запрещено.
Над всеми жителями, на недостижимой высоте, стоял полицейский капитан Иван Иванович Лапушин. Когда звенели колокола, население в праздничной одежде спешило к церкви, чтобы получить благословение, тогда Иван Иванович появлялся в полной парадной форме среди боязливых людей. Он был «всемогущим», «всемогущим» для всех. Военное положение привело к тому, что не только весь отряд полиции, но и почта, городской муниципалитет и частично, из-за его воинского звания, даже военные были подчинены ему. Его слово было непререкаемым.
В эти торжественные мгновения Иван Иванович чувствовал себя больше не как неизвестный полицейский капитан, а как князь и король. Торжественно и возвышенно он первым подходил к священнику и целовал, с глубоким уважением, святое распятие и крест на толстой, тяжелой, переплетенной красным бархатом Библии. Он молился в глубоком поклоне, полный благоговения становился на колени, касался своим лбом освященного пола старой церкви, его глаза видели светящиеся иконы, горящие лампады и мерцающие жертвенные свечи, он глубоко вдыхал аромат ладана, и в последнем углу его забытой души тогда шевелились добрые, мягкие чувства.
Затем он поднимался с коленей, доставал носовой платок, и все население видело, как гигант вытирал им слезы под своими глазами. Снаружи, у выхода, стояла чаша; медные монеты лежали там, отдельные серебряные монеты и один, один поданный от самого чистого, самого кающегося сердца – один рубль этого человека.
Ни один человек не видел когда-нибудь представителя власти иначе, как возвышенного, спокойного, великодушного и строгого.
Как мы и договорились, на следующий день я появился у Ивана Ивановича.
Часовой, который стоял перед домом полицейского капитана, взглянул на меня с любопытством. Дверь открылась, в ней появилась растрепанная, небрежная служанка. По ее приветливой ухмылке я понял, что она меня узнала. Она оставила меня, я мог сам закрыть дверь и войти.
В прихожей тут же запахло едой. Я был слишком пунктуален, так как ни хозяин дома, ни его жена, не говоря уже о еде, еще не были готовы.
Я смотрел из окна гостиной на двор. Он был покрыт травой и усеян самыми различными остатками, которые частично уже сгнили. В его центре мне представился поистине потрясающий спектакль. На земле лежали два матраса, вокруг них и по ним важно шагало множество кур, которые долго копались в них, клевали, вытягивали нитки, рылись в щелях, и не в последнюю очередь оставляли на них также свои визитные карточки самых различных цветов и вариаций. Наверное, воображал я, они выражают этим свою радость, печаль, зависть или удовлетворение, и это, вероятно, связано с тем, что они здесь находят для пропитания.
- У нас ведь было слишком много клопов, они совсем одолели нас в прошлое время...
Я оборачиваюсь, передо мной стоит Екатерина Петровна, жена полицейского капитана. Этими любезно объясняющими словами она начинает наше знакомство.
Она подает мне руку, которой я касаюсь губами.
- Ах, для меня это очень приятная неожиданность! Со времен нашего отъезда из Москвы вы первый гость, который посчитал нужным поцеловать мне руку. В этих словах звучит такая большая и честная радость и воодушевление, что я в самых теплых выражениях благодарю ее за приветливое приглашение и еще раз подношу к губам руку хозяйки дома. При этом она краснеет, она действительно счастлива.
- И если вы посмотрите, – продолжает жена полицейского капитана, – здесь на картины, на мебель... даже наши большие часы остановились..., – и она с улыбкой показывает мне различные места и указывает на умолкшие часы. И, в действительности, на картинах помимо настоящей рамки образовались еще целые «рамки из клопов». В каждой щели гнездились насекомые.
- Очень интересно...... действительно... очень интересно..., – отвечаю я, запинаясь. Ничего другого в мою голову не приходит, так беспристрастно и как само собой разумеющееся показала мне все это маленькая женщина. Если высокое начальство живет так, если его так заедают клопы... а я даже хотел приткнуться в тюрьме напротив? Как наивен я, все же, был!
Екатерина Петровна была маленькой черноволосой женщиной. Волосы она расчесывала с пробором в середине, фигура ее была пухлая, мягка как ее симпатичное, но не особо умное личико. Ее руки были маленькими и чувственными. Она пахла хорошими духами, которые сегодня она употребила в очень богатой мере. Можно было заметить тщательность, с которой она принаряжалась. Ее простое платье обнаруживало плохо удаленные пятна, у платья было глубокое декольте, и оно ей очень шло.
Обход кишащих клопами комнат, в которых стояла когда-то роскошная, а теперь пришедшая в состояние полной запущенности мебель, едва ли закончился, когда вошел Иван Иванович. Мы подали друг другу руки. С несколько смущенной улыбкой он рассматривал меня. Он только что побрился, помылся и тоже надушился. Его относительно новая форма была слишком тесна в груди, жесткий воротник мундира мешал ему, и поэтому он чувствовал себя действительно не в своей тарелке.
- Вы все же пришли, это очень любезно с вашей стороны, я уже думал, что вы не придете, не знаю почему, но я думал именно так.
- Это большая честь для меня, Иван Иванович!
- Я уже знаю, уже знаю, – перебил он меня, – так утверждает каждый, кто приходит ко мне. Говорить со мной только в полицейском здании, для большинства это не честь. Ну, хорошо, хорошо, – прервал он себя самого, улыбнулся и торопливо предложил мне сигарету.
В этот момент куры закудахтали особенно громко; мы увидели, как они внезапно прекратили клевать клопов из матрасов и разбежались в разные стороны от петуха. Посреди матраса, высокомерно вытягиваясь, куриный паша позволил зазвучать своему победоносному «кукареку».
Иван Иванович бросил уничтожающий взгляд на жену и был при этом заметно смущен.
Дверь хлопнула, появилась служанка. Она держала стопку тарелок в руках.
Снова она осклабилось на меня.
- Машка! Выйди вон, немедленно вон! Как разъяренный лев бросился Иван Иванович на ничего не подозревающую девушку, ее ухмылка застыла, тарелки упали на пол, она убежала. – Катя! Сегодня, наконец, моему терпению пришел конец! В глазах этого человека... он, должно быть, думает, что мы готтентоты или кафры...! Сегодня, когда у меня гость, куры гуляют по двору и выклевывают клопов из наших матрасов. Непричесанная девчонка... ее придурковатая ухмылка. Я вовсе не подозревал в ней чего-то такого. Каждый день здесь что-то новое! Ради Бога, какие еще неожиданности ждут нас, для увеселения нашего гостя!? Если бы я мог утонуть, все же, во всей моей натуральной величине!
- С твоим-то размером, Иван! – совершенно спокойно произнесла женщина. – К счастью, посуда...
- Я даже еще не упомянул об этом, наша прекрасная, дорогая посуда! Я должен за все платить, за все, за все! Все валится на мои усталые плечи!
- Да это же только старая посуда, которую Машка вовсе не должна был приносить...
- Ну, раз так, тогда все хорошо, Катя, но... – Иван Иванович подбирал слова, однако, у него не получилось. – Вы... Теперь вы были свидетелем всего этого; скажите теперь сами, все же, мой дорогой, разве это чудо, если я пью? Это действительно уж никак не Божье чудо. Чудо было бы, если бы я не пил. Конечно. Это было бы большое чудо!
- Ты, это было бы действительно чудо, Иван! Маленькая женщина сказала это так убеждено, с такой большой энергией, что я не мог не рассмеяться.