Сибирская зима близка, что она им принесет?... Братские могилы?... Медленную смерть?... Чего хочет этот человек от нас? Даст он нам что-то? Или заберет у нас последнее?
- Пожалуйста, сразу пустите по людям список, – обращаюсь я к фельдфебелю. – Пусть каждый точно внесет в этот список, что он изучал, какая-либо профессия, ремесло или что-то другое, что он умеет. Я хочу попытаться добиться для вас как можно больше работы.
Мы снова в канцелярии. Вместе мы подробно обсуждаем все установленные проблемы, которые записываются. Все очень стараются дать практические, исполнимые предложения. Лист заполняется все больше и больше. Три слова огненными буквами стоят у меня перед глазами: еда, чистота, дисциплина.
Вечером Фаиме и я были гостями у Екатерины Петровны. Стол почти ломался от изобилия блюд. Я сидел напротив хозяйки дома, генерал увивался вокруг Фаиме в своем очаровательном образе, как будто он снова стал молод, как когда-то. Иван Иванович ел и пил, лицо его было довольно, и он постепенно начинал потеть, знак того, что он теперь достаточно поел и, естественно, также соответственно и напился.
- Иван, недавно ты говорил мне, что у тебя есть более четырех тысяч немного поврежденных молью валенок. Что с ними? – спросил я его, пока все остальные сидели теперь за чайным столиком.
- Почему это тебя интересует?
- Ты же как-то сказал, что не знаешь, что с ними теперь делать.
- Ну, это верно, что мне делать со всей этой партией? Это военное имущество, но никто не спрашивает о нем, потому что все об этом уже давно забыли. Нельзя ли было бы продать этот хлам?
- Вряд ли, кто же его купит? Но я хотел бы как-то взглянуть.
- Скажи-ка, Крёгер, не поиграть ли нам, мужчинам, немного в карты?
- Нет, нет, совсем исключено, мой дорогой. Теперь господин Крёгер хочет выпить немного чаю и полакомиться сладостями к нему, – перебивает капитана его жена, берет меня за руку и тянет к чайному столику.
- Ну что же ты за мужчина, Федя, – голос полицейского капитана звучит за моей спиной. – Ты не пьешь как правоверный, как у нас обычно говорят, ты не играешь в карты, разве что только тогда, когда это обязательно, зато охотно ешь сладости, все же, это не по-мужски, мой дорогой!
- Оставь его в покое, Иван! – говорит несколько сердито его жена.
- Ну, что у господина Крёгера неплохой вкуса, видно по его маленькой жене, – смеется генерал. – Вы – самая потрясающая женщина, которую я когда-нибудь видел, – и с этими словами старый солдат целует девочке руки.
- Ваше высокопревосходительство очень добры, – говорит, улыбаясь, Фаиме и при этом краснеет. За оживленной беседой проходит время.
- Иван, я должен поговорить с тобой наедине.
- Но, Крёгер, дорогой мой, ты как барышня, – смеется Иван Иванович, – у мужчин ведь не бывает тайн. Такого со мной за всю мою жизнь не было.
- Но, Иван, это вроде служебного дела, давай, я действительно должен сказать тебе что-то важное.
- Ну, если так должно быть, то пошли. Великан поднимается с громким стоном и кряхтением. Он идет первым, я за ним.
- Я сгораю от любопытства, что же ты мне скажешь. Ну, выкладывай!
- Я куплю твои валенки, – говорю я без промедления.
- Ты?!... Ради Бога, и чего ты хочешь с четырьмя тысячами валенкам?
- Сколько стоит вся партия? Как ты рассчитаешься за нее с городской управой?
- Ну, скажем так... тысяча рублей. Они обрадуются, получив что-то за них.
- Хорошо, Иван. Тысяча рублей. Я попрошу Исламкулова поговорить с твоей городской управой. Все, что он собъет с цены, принадлежит тебе. Он должен предложить им триста рублей – на пятистах они договорятся. Татарин в этом деле мастер.
- Великолепно! Просто здорово! Я уж смогу позаботиться о действительно низкой цене! Я получу пятьсот рублей? И как выглядит такая большая сумма денег? Они хоть поместятся в одном кармане? Так я скоро сойду с ума! Тогда он внезапно глядит на меня, замечает, что я смеюсь и говорит: – А что же ты хочешь, собственно, с ними делать? Ты странный парень! Подумай только, четыре тысячи валенок, целая гора, огромная гора валенок!
- Мои товарищи замерзают, Иван, – отвечаю я.
Внезапно смех мужчины умолкает, он становится очень серьезным и опускает взгляд. Потом он обнимает мою голову, так как в его глазах стоят крупные слезы, и он по русскому обычаю целует меня в обе щеки.
- Федя, брат! Прости мне! Завтра я иду к святому причастию. Прости мне, что я никогда полностью не доверял тебе в глубине души. Я искренне прошу тебя о прощении!
- Я ничего не должен прощать тебе, мой друг. Теперь я тоже стал другим человеком.
- Но почему, все же, я не понимаю тебя. Ты теперь думаешь иначе, чем раньше?
- Да, Иван... с ночи сегодняшнего дня. Сегодня ночью шел снег. Я вывожу совершенно озадаченного мужчину из комнаты.
Этим вечером я снова смог смотреть Фаиме в глаза так же как раньше, с радостью и преданностью. Когда я следующим утром выхожу из дома, то вижу, что часовой и его будка внезапно исчезли. В полдень я получаю официальное подтверждение и разрешение закрывать отныне мою входную дверь.
Два дня в полицейском управлении длилось затяжное собрание. Генерал Марион Николаевич, Иван Иванович и я совещались о радостях и проблемах моих товарищей. Мои предложения об улучшении их положения были приняты после нескольких дискуссий.
В здание полицейского управления никогда еще постоянно не заходило и не выходило из него так много людей. Все профессии были тут представлены, купцы, ремесленники, крестьяне, между ними пробегали служащие муниципалитета. Как и повсюду, в Никитино учреждение военной администрации и полиция во время войны тоже имели неограниченную, диктаторскую власть, которой должны были беспрекословно подчиняться все.
- Ну, вы прямо содрали шкуру с нас, господин Крёгер!
- Ваше превосходительство, я хотел бы все исправить...
- Согласен, завтра вечером мы ваши гости. Пока передайте вашей прекрасной жене мой самый сердечный привет.
Я огляделся в кабинете. Он был полон табачного дыма. На столе тарелка с окурками, рядом остатки бутербродов с маслом и три стакана, частично еще полные чая.
- Скажи-ка, Федя, ты вообще в своем уме? Ты загнал меня до смерти! Ты всегда так работаешь? Это в вашей стране такой обычай – так сдирать шкуру с людей при работе?
- Теперь ты можешь отдыхать, Иван, теперь все прошло. Завтра вечером у меня ты сможешь возместить свои потери.
Медлительно капитан встал и молча покачал головой. У него действительно не было слов, вероятно, впервые в его жизни.
Сотни глаз направлены на меня. Я сижу в середине пленных товарищей, плотно вокруг меня унтер-офицеры. Все напряженно смотрят на меня.
- Мы хотели держать военный совет, товарищи. Мне удалось убедить учреждение военной администрации и полицию в том, что вам нужно помещение, где вы могли бы чувствовать себя хорошо. Получено разрешение на строительство дома для вас.
Разразились громкие аплодисменты.
- Кто хочет работать на этом строительстве? – спрашиваю я.
- Я... я... я..., – звучит со всех сторон. Глаза мужчин светятся, они хотят протиснуться вперед.
– Но кто из вас знаком с этим ремеслом?
Все, совсем без исключения, сразу снова называют себя.
- А, так вы великие строители? Раздается громкий смех наступает, слышны шутки и веселые слова. Потом создается план действий.
Военнопленные строят свой дом. Мужчины, внезапно вырванные из постоянной монотонности, работают над исполнением своего желания. Как муравьи они принимаются за строительство. Снег высотой всего лишь несколько сантиметров, холод вполне сносный. Веселые призывы, шуточные слова летают по воздуху на всех языках и диалектах Германии и Австрии. Видно, как чернявый венгр шутит со светловолосым берлинцем, видно за работой много рук, которые знали другие ремесла. Команды раздаются, коротко, ясно, все исполняют с радостью и озорством. После нескольких недель «родной угол» стоит!
Весь город на ногах. Это освящение.