И потому между двумя домами (если коттедж Солвеев можно было так назвать) не поддерживалось никаких контактов в течение пяти месяцев, пока Оззи, отправившись по делу в Кенвин, не наткнулся на Ровеллу, навещающую новую подругу, и не увидел, что она по-прежнему столь же малопривлекательна, столь же загадочна, столь же тревожна и столь же худа, как и прежде. И когда, поборов инстинктивный запрет на подобные вопросы, он неловко прокомментировал ее состояние, она выглядела расстроенной, ее нижняя губа дрогнула, и девушка сказала: «Ох, викарий, я так об этом сожалею! Но оказалось, что я не ношу ребенка. Я была... я была слишком молода и совершила ужасную ошибку...».
При этих словах ее глаза наполнились слезами, но когда Оззи резко отвернулся, его душа почернела и обуглилась от злобного пламени, от убеждения, что его намеренно обманули, эта мерзкая девка шантажировала его и получила своё. Возможно, она была влюблена в Артура Солвея и решила таким путем устроить его жизнь. Возможно, она заключила пакт с Морвенной, чтобы унизить его и лишить положенного по праву. Возможно, ее послал сам дьявол, сам Князь тьмы, чтобы искушать и уничтожить божьего пастыря.
В чем бы ни заключалась истина, Оззи не верил в ее невиновность. Его обманули, завлекли, обвели вокруг пальца и лишили трехлетнего жалованья от недавно полученного прихода Сола и Грамблера, а жена стала неприступной. Он сделал еще две попытки, но к его негодованию Морвенна нагло и самонадеянно повторила угрозу сыну.
Это отравляло сердце, впивалось в него ядовитыми шипами, как и в его карман, и мистер Уитворт произносил проповедь из самых темных глубин души создателей Ветхого завета. Проповедь была полна гневом Господним, словами о наказании за духовные проступки, о геенне огненной, о конце семьи Иеровоама, об убийстве царей Мадиамских, рехавитов, амаликитян, о разрушении Содома и Гоморры.
Длилась проповедь сорок минут, и паства стала нетерпеливо шуметь. Но это лишь заставило Оззи повысить и без того зычный голос, вернуться к изначальной теме и процитировать из Иова: «Погибни день, в который я родился, и ночь, в которую сказано: зачался человек». Это продолжалось еще пятнадцать минут, а потом оратор достиг кульминации и завершил речь так резко, как будто захлопнул дверь лавки:
— А теперь, во имя отца, сына и...»
Росс поднял голову и этим разбудил Клоуэнс.
Джордж тоже заерзал, взглянул сначала на Морвенну, которая не повернулась, а потом на Элизабет, и она улыбнулась ему. Он пожал плечами и тоже улыбнулся. После примирения на Пасху отношения не всегда были гладкими. После эмоционального накала того вечера, когда Элизабет принесла Библию, его расчетливый ум торговца снова и снова возвращался к ее клятве, и хотя его чувство справедливости отмечало, что она сказала всё, что было необходимо, чувство собственника нашептывало, что она могла бы выбрать и более подходящие слова. Несомненно, она говорила в пылу гнева, первое, что пришло в голову. И слова достаточно разумные. Но подозрение, которое вселил в сердце Джорджа язвительный намек тетушки Агаты, не желало умирать. С точки зрения логики, он был убежден, что Элизабет сказала правду. С точки зрения логики, он был убежден, что Валентин его сын. Но время от времени червячок сомнения пытался перебороть логику.
Ничего больше нельзя было сделать, он и сам это понимал. Попросить ее добавить что-то еще, как адвокат, подписывающий соглашение о создании акционерной компании, означало бы гневный отказ и окончательный крах супружеской жизни. Он не мог ожидать ничего другого.
Иногда он чувствовал себя человеком, чья боль может быть вызвана как банальным недомоганием, так и смертельной болезнью. Воображение могло как убедить его в том, что он вот-вот умрет, так и в том, что ничего плохого с ним не случилось (по большей части это было именно так). Элизабет — добродетельная женщина, и Валентин — его единственный сын. Если бы только эта щемящая боль могла утихнуть насовсем...
До женитьбы на Элизабет Джордж всегда хотел ею обладать, и свадебная церемония в четверг, 20 июня 1793 года, дала ему эту возможность. Но ссора в апреле 1797-го ослабила узы. Теперь он имел все основания полагать, что Элизабет его не покинет. Она будет верной и преданной ему и его интересам, будет присматривать за домом и семьей, будет его женой и спутницей во всех благих начинаниях. Но она поставила условия.