Он снова заговорил, и Элизабет резко его оборвала.
— Когда ты виделся с Джорджем? Когда он успел тебе сказать, что не будет ставить камень?
Это были первые слова, с которыми Элизабет действительно обратилась к Россу, и он услышал нотки гнева в ее голосе.
— Когда? О, в прошлый вторник я был в Труро, и Фрэнсис Бассет позвал меня обсудить строительство больницы.
Элизабет остановилась.
— Так вот значит что.
— Что? Что-то не так, Элизабет?
— А ты... Как ты думаешь, что не так?
— Что ж, между нами много чего произошло за эти годы, но неужели возникло что-то еще?
— Что-то еще? — засмеялась Элизабет. — Ничего, конечно же, ничего! Да откуда чему-то взяться?
Росса поразила резкость ее смеха.
— Я не понимаю.
— Да так, ничего. Пустяки. Разве что каждый раз, когда Джордж встречается с тобой, он превращается из разумного человека в неразумное существо, из доброго мужа в злобного, из... из...
Росс некоторое время молча переваривал услышанное.
— Мне жаль. Наше противостояние с годами не смягчилось. Должен признаться, недавно даже усилилось. В тот день я перемолвился с ним парой слов, и, как обычно, мы слегка повздорили, но ничего серьезного. С тех пор как ты вышла за него замуж и разделила с ним судьбу, я не хочу сделать или сказать что-либо, что могло бы испортить тебе жизнь или нарушить счастье, которым ты наверняка наслаждаешься.
Помимо его воли в последней фразе проскользнул укол.
Платье Элизабет белело в сумерках. Росс говорил именно то, что она предполагала, как же мало его изменили годы! Как будто он снова в Тренвите тринадцать лет назад и смотрит на девушку, так много для него значившую, от слова которой зависела вся его жизнь.
Они впервые говорили друг с другом с мая 1793 года. Тогда он слишком хорошо осознавал непростительность своего поступка и, возможно, еще менее простительное бездействие в последующий месяц. Росс знал, что Элизабет никогда его не простит, она ясно дала это понять во время короткой встречи в присутствии Джорджа. Росс не винил ее в этом, на ее месте он и сам бы чувствовал то же самое. И потому холодность он вполне ожидал. Но не ожидал этого гнева и срывающегося голоса. Это его испугало и потрясло. С возрастом сам он старался залатать трещины былой вражды.
— Но почему моя встреча с Джорджем сказалась на ваших отношениях? Я не говорил о тебе, даже не упоминал твое имя... Хотя погоди, как раз тогда я предположил, что мне стоит обсудить могильный камень тетушки Агаты с тобой. Но это было всего лишь предположение, которое тут же было отвергнуто. Неужели он еще ревнует к нашей былой привязанности?
— Да, ревнует! Потому что подозревает, к чему она привела!
— Но... как он?.. Ты о чем вообще?
— А ты как думаешь?
Они уставились друг на друга.
— Я не знаю. Что было, то давно прошло.
— Нет, если он подозревает, что Валентин — не его ребенок!
Этого ей не следовало говорить никому. Она даже себе боялась в этом признаваться.
— Боже мой! — охнул Росс. — Святые угодники!
— Думаешь, Богу есть до этого дело?
Над побережьем уже сгустилась темнота, но над морем небо еще светилось.
— А это так? — спросил Росс.
— Что?
— Он сын Джорджа?
— Не могу сказать.
— То есть не скажешь.
— Не скажу.
— Элизабет...
— А теперь я пойду.
Она двинулась дальше, но Росс схватил ее за руку и задержал.
— Лучше бы ты умер, Росс, — сказала она, выдернув руку.
Росс ошарашенно уставился вслед быстро удаляющейся Элизабет. Потом побежал за ней и снова схватил за руку. Элизабет дернулась изо всех сил, но Росс держал ее крепко.
— Элизабет!
— Отпусти меня! Или ты всё такой же насильник?
Росс выпустил ее руку.
— Выслушай меня!
— И что ты можешь сказать?
— Очень многое! Но всё же кое-чего я сказать не могу.
— Почему? Ты еще и трус?
Росс никогда не видел ее такой, ничего похожего. Элизабет всегда была сдержанной, кроме единственного случая, когда он разрушил эту сдержанность. Но сейчас всё было по-другому, эта разъедающая истерика и ненависть. Ненависть к нему.
— Да, я трус, дорогая. Я не хочу копаться в воспоминаниях всех пятнадцати лет. Это принесет тебе еще больше боли, и я уверен, что все равно не смогу тебя убедить. Три года назад я, безусловно, нанес тебе страшное оскорбление, которое ты никогда не сможешь забыть и простить. Я лишь прошу тебя успокоиться и обдумать всё то, что привело к моему тогдашнему визиту. До того момента оскорбили не только тебя.