Опасаясь, что даже после того, как деньги на освобождение сына будут собраны, он захочет остаться в Египте, Бланка написала Людовику, побуждая его возвратиться поскорее. Она ссылалась на то, что не может продлить перемирие с Англией. Это, конечно, не соответствовало действительности — ведь в марте Генрих согласился продлить договор, — но Людовик не мог этого знать.
Людовик, Маргарита и другие французы благополучно прибыли в Акру, где имелось многочисленное христианское население. Королевскую компанию устроили с удобствами; им обеспечили питание, в том числе мясо, и даже возможность вымыться. Люди начали выздоравливать, и вместе с возвращением здоровья и надеждой на близкий отъезд настроение улучшилось; Альфонс де Пуатье и Карл, уже не скрываясь, играли в кости — причем Альфонс беспечно раздавал свой выигрыш рыцарям и дамам, присутствовавшим при игре. Маргарита тоже была полна надежд. Жан-Тристан благополучно рос, а супруг регулярно принимал пищу под ее бдительным присмотром. Путь по морю домой, в Прованс, предстоял долгий и опасный, но они хотя бы успеют до отъезда восстановить силы…
Только Людовик продолжал хмуриться; только Людовик недоумевал, чему они радуются. Потом, воскресным днем, доставили письмо от Бланки. Людовик созвал баронов на совещание.
«Господа, — сказал он им, — ее величество королева-мать прислала мне письмо, в котором просит как можно скорее возвратиться во Францию, поскольку мое королевство в большой опасности, так как не было установлено ни мира, ни перемирия между мною и королем Англии. Однако жители здешних мест, с которыми я советовался, утверждают, что если я уйду, эта земля будет потеряна по причине малочисленности народа. Посему я прошу вас тщательно обдумать это дело».
За то, чтобы остаться, высказались лишь верный Жуанвиль и граф Яффы — у графа в окрестностях имелись замки, и он, естественно, хотел их защитить. Все прочие, в том числе и оба брата Людовика, потребовали немедленно отправиться на родину. Они доказывали, что, имея в распоряжении чуть больше сотни рыцарей, не имеет смысла оставаться; разумнее будет вернуться во Францию (чего все хотели в любом случае), собрать новые войска и затем снова вступить в борьбу. Это означало, что все незнатные последователи короля останутся в египетских тюрьмах — но бароны отнеслись к неволе своих воинов и слуг безразлично. Маргарита согласилась с вассалами: им следовало подумать о детях, о королевстве; Бланка ясно дала понять, что нуждается в помощи сына. Долг явно призывал их во Францию.
Но Людовик не поддавался. «Господа, — сказал он на втором собрании, спустя неделю, — я пришел к мнению, что, оставшись здесь, не потеряю свои владения, поскольку у королевы-матери достаточно людей, чтобы защитить их… Посему я решил ни под каким видом не оставлять королевство Иерусалимское, ибо явился сюда, чтобы отвоевать его и защитить. Я окончательно постановляю остаться пока здесь». Затем Людовик спросил, кто готов добровольно остаться с ним и пообещал оплатить расходы.
Примечательно, насколько слабый энтузиазм вызвало это решение короля. Почти никто не захотел остаться, в том числе Альфонс де Пуатье, Карл и их жены. Людовик попытался соблюсти видимость приличия, отдав братьям приказ уехать для того, чтобы уговорить Фридриха II прислать подкрепление войсками и прочую помощь, «но сами они это предложили или он навязал им свою волю, точно сказать не могу», — лаконично отметил Жуанвиль. На протяжении следующего месяца почти все корабли, прибывшие из Дамьетты, отплыли во Францию. Жуанвиль, который добровольно остался с Людовиком, добавил, что в момент расставания Карл Анжуйский «так горевал, что все изумились. И тем не менее он уехал во Францию».
Беатрис тоже, без сомнения, выказала печаль и поплакала, прощаясь с Маргаритой и Жаном-Тристаном. Но королеву Франции это не обмануло. Братья предали Людовика. Они спасали свои шкуры и не намеревались возвращаться. Маргарита знала, что при желании тоже могла бы, взяв ребенка, отплыть во Францию. Но если бы она поступила так, Франция осталась бы без короля. Ее неприязнь переросла во враждебность, а потом и в ненависть. Она никогда не забудет и никогда не простит.