Уважая учёных, а тем более профессоров, представители министерства внутренних дел отправили за профессором машину, на которой тот благополучно доехал до здания, находящегося «где надо». Далее два вежливых милиционера проводили его «куда надо» и через полчаса с ключами профессора отправились на квартиру вышеназванного Бонасеева. Ибо личности, встреченные там, показались им подозрительными и, кроме того, кое-какие сведения, полученные от «кого надо», говорили о том, что неплохо бы за этой квартирой понаблюдать. Остальное, связанное с квартирой и личностью Кати Бонасеевой, читателю известно, но что связано с профессором Бонасеевым, известно пока только авторам. Этими скудными сведениями авторы и спешат поделиться с читателем.
Профессор Бонасеев сидел у сотрудника министерства и коротко рассказывал о своей яркой и длинной жизни в науке.
Дело в том, что Бонасеев был действительно профессором в заочном политехническом институте. Теперь, наверное, читателю станет понятно, отчего профессор Бонасеев часто ездил в командировки. Это, извините, не авторский произвол, а суровая необходимость, связанная, если хотите, со спецификой работы в заочном институте.
До этого института профессор работал в других институтах, тоже заочных, о чём чистосердечно рассказал инспектору. Тот смотрел на профессора подозрительно, и, когда длинный рассказ дополз до темы докторской диссертации Бонасеева, инспектор, который никак не мог найти повестку вызванного и его дело, не выдержал и спросил:
— Вы, собственно, кто?
— Профессор.
— Кличка, что ли, такая?
— Ну, если вам угодно, можно это назвать и так, но вообще лучше это называть учёным званием.
— Нам лучше знать, что лучше, — пробурчал инспектор, у которого в тот день были неприятности, и вообще он не мог понять, чего от него хотят. Позвали, оторвали от дела, теперь он должен заниматься этим занудой. Что он натворил в своих заочных институтах, ну что там могло быть?
На всякий случай инспектор взял чистый лист и напечатал фамилию, имя, отчество подозреваемого — Бонасеев Михаил Евгеньевич.
— Ну что ж, — сказал инспектор так, будто ему всё давно было известно. И дальше он стал рассказывать профессору Бонасееву о том, какие меры принимаются сейчас для усиления борьбы с хищениями социалистической собственности, и о других правонарушениях. — Ну что ж, — закончил он свою речь, — каждый преступник, как вы понимаете, будет непременно разоблачён. Поэтому, думаю, лучше вам сразу начистоту признаться во всём. Тем более что ваши сообщники практически всё уже нам сказали.
— Значит, сказали, — обрадовался профессор, не заметив слова «сообщники». — Про всё, про всё?
— Да, практически про всё. Хотелось бы только уточнить детали, хотелось просто, чтобы вы сами чистосердечно признались, чтобы поменьше срок был.
— Ага, — сказал профессор, — в принципе я не против того, чтобы срок был поменьше. Видите ли, для меня ведь главное, чтобы они сами по себе, а мы сами по себе.
— Ну и прекрасно, — произнёс инспектор. — Вы напишите вот здесь всё, что думаете об этом деле. Адреса, фамилии, даты. Кто, сколько, кому — и всё, будете потом свободны.
Инспектор положил лист перед профессором, а сам вышел в соседнюю комнату и спросил у сидящего там лейтенанта:
— Вася, кто этот тип и за что его взяли?
— А кто ж его знает. Вроде бы Ришельенко за ним ребят посылал, а что к чему — непонятно.
— Ришельенко шутить не любит, — сказал инспектор, сделав серьёзное лицо, покурил и вернулся в комнату. — Ну что ж, посмотрим, что вы здесь написали.
Он пробежал глазами каракули Бонасеева.
— Это что ж такое? — ткнул он пальцем в какой-то адрес.
— Мой адрес, — сказал Бонасеев.
— Так, — глубокомысленно произнёс инспектор. — А это кто?
— Жена моя, Катя.
— И что, жена тоже?
— В том-то и дело, что жена. И тоже. Вы представляете, жена профессора — и вдруг такое.
— Да что такое-то?
— Так я вам и говорю — вы разберитесь.
— Ну что ж, — начал сердиться инспектор, — дурочку будем валять? Ваньку валять будем? Я вас о чём просил?
— Что? — не понимал профессор.
— Фамилии, адреса, кто, сколько, кому.
— Вот фамилии… Ой, извините, её-то фамилию я забыл написать. А у неё фамилия-то моя. Когда мы расписывались, я настоял, чтобы она взяла мою — Бонасеев. Ну вот… А кто и сколько кому… Я ж вам и говорю — узнайте.
— И узнаем, — с угрозой в голосе сказал инспектор. Нажал кнопку, в кабинет вошёл товарищ с пистолетом на боку. — Увести.
— Как это — увести? — возмутился профессор.
— Молча, — ответил инспектор.
И увели бы голубчика Бонасеева. Но тут раздался телефонный звонок, и, поговорив несколько секунд, инспектор с изменившимся лицом сказал:
— Увести к Ришельенко.
И профессор в сопровождении человека с пистолетом пошёл по коридорам и дошёл с ним на подгибающихся ногах до кабинета, на двери которого была написана цифра 12. В эту дверь и ввели профессора, а через некоторое время туда же влетел инспектор, вызванный Ришельенко, и принёс свои глубочайшие извинения за происшедшую путаницу.
А далее Ришельенко вежливо поинтересовался тем, что беспокоит уважаемого профессора. Умело направляя и по ходу корректируя его рассказ о защите кандидатской и подготовке докторской диссертаций, Ришельенко в кратчайшие сроки вывел Бонасеева на финишную прямую, и на ней, на этой финишной прямой, он услышал о причастности Кати Бонасеевой к известному читателю, а тем более Ришельенко комиссионному магазину.