Случайная мысль: похоже, те, кто ищет духовных приключений, кончают социальными изгоями. Они как будто теряют себя где-то в пути, пытаясь переопределить свою сущность в соответствии с «поисками». Глупые подхалимы. Духовные лизоблюды. Школяры, проповедники мистических условностей или духовных традиций. Астрология, магия чисел, иудаизм, католицизм со всеми его вариантами, индуизм и все другие измы. Системы веры, парадигмы. Редукционизм? Научный метод? Всеобщий триумф западной мысли? Сколько профессоров я видел на коленях перед алтарем гипотез и клинических подтверждений?
Но далее идут достойные фигуры: Иегова, Христос, Гуата-ма Будда, Магомет, Кришна. И вот Антонио. Преподаватель философии, прекрасный спутник, шаман. Исключительно тонко настроен на «человека знания». Похоже, все это не составляет для него никакой проблемы. Мистик-прагматик.
Мне не хватает altiplano.
Устал. Попробую заснуть. Утро вечера мудренее.
В эту ночь мне что-то снилось, но память беспорядочно металась, сбитая с толку паникой и дезориентацией от пробуждения в непривычном месте. Я прополоскал горло водой из Тамбо Мачай, скатал спальный мешок и вышел на площадку перед пещерой.
Утро в Андах. Несколько глотков холодного разреженного воздуха вернули мне равновесие. По зеленой пойме Урубамбы стелился туман, скрывая реку, которая бежала в полумиле от моего приюта. Я сел, скрестив ноги, на краю уступа, закрыл глаза на великолепие пейзажа и стал внушать себе состояние блаженства, на какое только был способен.
В своем предисловии к «Рассудку моралиста» Фрейда Филипп Райф пишет: «Человек отягощен грузом прошлого, и даже огромной терапевтической работой удается достичь немногим большего, чем перемещения ноши на плечах». Западная традиционная психотерапия безусловно подтверждает это наблюдение. Западный человек раскапывает свое прошлое с помощью памяти — исключительно ненадежного инструмента. Мы никуда не годимся, если нам приходится эксгумировать свое прошлое в полном объеме и в одиночестве. Нам куда привычнее вызывать фрагменты нашего прошлого и представлять себя другим людям в рассказах, которые мы сами выбираем, в событиях, которые подкрашивают нашу личность. Каждый из нас представляет целую иконографию импрессионистского и абстрактного стиля в аккуратных рамах. Во время моего недолгого пребывания в индейской резервации на юго-западе США я услышал об обычае рассказывать историю своей жизни камню; это яркий пример смирения, если к этому относиться серьезно. Легче обращаться к предмету — булыжнику, скале, лилии, безучастному врачу, чем к самому себе. Возможно, акт говорения вносит порядок в ту часть памяти, которая иначе оставалась бы бесформенной.
Я не могу воспроизвести беспорядочность моего опыта на склоне горы в то утро; но я могу вспомнить основные моменты: это они составили сознательный фундамент большей части того, что произошло вечером третьего дня и на рассвете четвертого.
Мой дедушка по отцу. Широкие, в печеночных пятнах руки, слишком жесткие для хирурга, но он был уже стариком. Редкие седоватые волосы и мягкие очертания орлиного профиля. По-моему, он посмеивался над отцом. Он закончил Колумбийскую Медицинскую школу в 1905 году и стал главным хирургом юродского госпиталя в Нью-Йорке. В 20-е годы он возвращается на родную Кубу и строит небольшую клинику в центре Гаваны — только для того, чтобы узнать, что муниципальные власти не в состоянии обеспечить его заведение нужным количеством электричества. Он строит гидроэлектростанцию, которая будет обслуживать его больницу. Он был нетвердым католиком и преданным капиталистом.
Мой отец был адвокатом и бизнесменом с обширной клиентурой и внушительным счетом в банке. Красавец мужчина, волнистые волосы, тонкие усики, эффектный аристократ. Он завтракал с Батистой. Упрямый, самоуверенный, всецело занятый собой. В 40-х годах он добился разрешения Ватикана на развод с первой женой, оформил попечительство над сыном и несколько лет спустя женился на моей матери.
Мое рождение было случайным результатом путешествия родителей по Европе. Когда они возвратились «с континента», мать с удивлением узнала о предстоящем пополнении семейства. Она была красавицей; ее влажные карие глаза постоянно и с обожанием были подняты на отца.
Меня воспитывала няня, и мне нравится думать, что именно это спасло меня от многих связанных с родителями неврозов, которые дают хлеб и масло психотерапевтам. Тати была кубинкой в третьем поколении, потомком афро-американских рабов. Насколько я помню, ей было около двадцати пяти лет в то время. Мы вместе купались, вместе принимали душ, вместе играли, но она была служанкой, как наш шофер. Это было до революции. Я очень любил ее и обращался с ней по-свински.
26 марта
Беспомощность моих сожалений о поведении в прошлом сильно преувеличена одиночеством. Неизмеримо легче голодать, когда знаешь, что пища есть. Я прислушиваюсь к своему желудку и заставляю себя медитировать на его шуме. Это может оказаться хорошим способом визуализации, когда я забираюсь в собственные внутренности, чтобы вытащить на свет воспоминания. Чем дольше я этим занимаюсь, тем голоднее становится мой желудок.
Тати была спириткой. Лекарства она обычно спускала в унитаз. Помню, как я выскальзывал из спальни и, пробираясь через кусты, следил за старым Родольфо, Тати, другими нашими слугами и их друзьями, с которыми я не был знаком; они пели, танцевали, кружились во дворике на берегу моря, освещенные луной и свечами; моих родителей в эти дни не было дома. Помню ночные приключения, когда, вооружившись карманным ножиком и бойскаутским электрическим фонариком, я вылезал через окно и по-пластунски полз по набережной, охотясь на крабов-отшельников.
Когда мне было десять лет, я услышал ружейную стрельбу; иногда от ближних взрывов содрогался весь дом. В тех ранних воспоминаниях время не имело значения; несколько недель, а может быть и месяцев, мы жили под аккомпанемент стрельбы.
Гавана, 1959 год, беспорядочная беготня людей на улицах. Женщина из соседнего дома смывает из шланга кровь с тротуара. Меня перестали посылать в школу. Помню лицо отца, освещенное желтым заревом от горящих в камине бумаг. Это происходило в доме друга нашей семьи, неподалеку от аэропорта. Мои пальцы были самыми тонкими, и я заталкивал туго скрученные стодолларовые банкноты в трубки из-под сигар. Отец снимал электрические выключатели и опускал эти трубки и пустоты внутри стен. Я помню, что он туда не возвращался больше до нашего выезда из Гаваны. Аэропорт меня напугал.
В Майами мы со сводным братом ловили верховодку, а моя сестричка играла в песочнице; отец в это время вел переговоры, в доме было полно беженцев высокого ранга и контрреволюционных лидеров.
К нормальной семейной жизни мы вернулись, кажется, в Пуэрто-Рико, хотя ретроспективный взгляд мог и подмалевать снимки моей памяти. Отец снова занялся бизнесом, это был строительный бизнес, и я чувствовал себя белой вороной в Высшей Иезуитской школе Сан-Хуана. Лето я проводил на Карибском побережье. Я был участником команды пловцов и страстно боролся за медали; они и сейчас лежат дома в ящике с носками. А еще я помогал геодезистам па строительных площадках. В конце концов, я был сыном владельца.
Обучал туристов подводному плаванию с аквалангами. У одной пары была дочь с белыми вьющимися волосами; мы с ней неуклюже занимались любовью среди коралловых зарослей, двадцатью футами ниже.
27 марта. Утро
Сегодня должно быть легче. Виден конец. Я уйду отсюда перед заходом солнца.
Много думал о Виктории. Первая любовь, первые обязательства. Поездка но стране в ее шикарном фольксвагене. Я любил ее со всей страстью, на которую был способен. Возможно; я никогда не любил, просто наклеивал этикетки на свои чувства. С годами смысл этого понятия изменяется.