Я реагировал на потуги следователей с легко объяснимым сарказмом – не слишком, впрочем, ядовитым, ибо был благодарен им за то, что не бросали меня на произвол «скуки». Но, к несчастью, это не могло продолжаться вечно…
– Жаль, что я ничего не могу поделать, – печально сказал мне тогда кэптэн Маэр. – Ты заварил слишком густую кашу. Сейчас ищут виноватых для показательной порки. Имеется в виду, кроме тебя. Наверно, отправят в отставку директора и меня тоже.
– Сожалею.
Он сердито отмахнулся:
– Ни черта ты не сожалеешь! Да и я, честно говоря, тоже. Пора уже на пенсию, к жене-детям-внукам. И поделом: это ведь я тебя привел в Шерут. Привел и прикрывал как мог, хотя и видел, что ты сумасшедший. Ты ведь сумасшедший, правда?
Я пожал плечами:
– Пусть будет правда.
– Вот видишь, – кивнул Маэр, – не отрицаешь. Тебе вроде как все равно. Почему, парень? Ты ведь идешь в тюрягу – хорошо, если лет на пятнадцать. Ну, что ты молчишь?
– А что говорить, Меир? Ты же видел, как я работал – сутками, не выходя. Какая разница, где сидеть взаперти? Думаешь, мой кабинетик просторней этой камеры?
– Это сейчас одиночка, – хмыкнул он, – пока следствие. Потом-то тебя посадят в общую – там ты по своему кабинетику и затоскуешь.
Кэптэн Маэр полез в карман и достал оттуда маленькую черную кипу.
– Вот, возьми.
Я вытаращил глаза от неожиданности. До этого мне приходилось накрывать голову кипой лишь в тринадцать лет во время бар-мицвы – если не считать похоронные церемонии.
– Ты что, босс? Я ж не религиозный…
– Дурак ты, – вздохнул он. – Религиозность тут ни при чем. Кипочка в тюрьме – типа знака отличия. Потом поймешь. Бери, кому говорю!
Я взял. Кэптэн Маэр хлопнул себя по коленям и поднялся с койки:
– Ну, теперь всё. Прощай, парень. Бог знает, когда еще свидимся. Если тебе чего надо – типа носков, одеяла, шампуня и так далее – говори сейчас.
Я помялся, не зная, стоит ли продолжать, но искушение было слишком велико:
– Мне бы фотографию, босс. Она наверняка есть в деле.
Он кивнул:
– Фотографию? Хорошо, попробую. Чью, Лейлы? Родителей?
– Нет, – смущенно проговорил я. – Джамиля Шхаде. После выстрела. Как он лежит щекой на столе с дыркой в виске.
Кэптэн Маэр как стоял, так и застыл с приоткрытым ртом. Потом повернулся и, не вымолвив больше ни слова, покинул камеру. Из чего я резонно заключил, что моя просьба, скорее всего, останется невыполненной, и оказался в итоге прав. Больше мы не виделись – кэптэн, как и другие мои стеснительные коллеги, не присутствовал даже при оглашении приговора. Кстати, о суде: Шапира, мой защитничек-старик, проявил себя с неожиданно сильной стороны. Пускаясь на всевозможные ухищрения, он всячески затягивал процесс, так что к моменту решающего заседания общественная значимость дела была во многом позабыта. Учитывая смягчающие обстоятельства, связанные с личной трагедией, мне дали всего десятку вместо первоначально светившего пожизненного.
Тюремная камера, куда я попал, была небольшой, зато малонаселенной. Кроме меня там обретались еще трое: знатный уголовный авторитет Чико Абутбуль, его оруженосец Ави Загури по прозвищу Шаркан и русский бомж Коста, чьего полного имени не знал никто, включая, возможно, его самого. К тому моменту вся тюрьма уже не только знала мельчайшие подробности моего дела, но и успела детально обсудить их. В этом отделении сидели только за убийство: боссы-заказчики типа Абутбуля, солдаты-киллеры типа Шаркана и случайные «бытовики» типа женоубийц или такого вот Косты, по пьяни зарезавшего своего лучшего друга-бомжа.
Мой случай выглядел уникальным на фоне этой привычной классификации и потому возбуждал всеобщее любопытство. Высокая честь соседства с главой мафиозной семьи Чико Абутбулем выпала мне именно по этой причине: ему просто захотелось поближе познакомиться со столь необычным фруктом. Жизнь за решеткой бедна событиями, а приход «человека из Шерута» был, как ни крути, событием. Администрация не стала возражать. Абутбулю вообще мало кто отваживался возражать, в том числе и тюремное начальство. Себе дороже.