– Давайте познакомимся, госпожа Хазима… – я постарался, чтобы голос звучал одновременно и мягко, и весело. – Меня зовут кэптэн Клайв. Клайв – это имя, а «кэптэн» – прозвище. На самом деле я генерал-главнокомандующий.
Она улыбнулась и снова опустила глаза, будто испугавшись непозволительного проявления чувств.
– Вам, видимо, совсем не понравилась ваша свадьба, – продолжил я и опять замолчал, твердо намереваясь дождаться ответного вопроса.
Ждать пришлось долго, но у следователя всегда больше терпения, чем у подследственного.
– Почему? – еле слышно прошелестела она.
Есть контакт! Уже хорошо…
– Почему? – переспросил я. – Ну как… Судите сами. В любом доме на стенах висят свадебные фотографии. Невеста с женихом, жених с невестой, новобрачные с родителями, с гостями. Есть и семейные альбомы. И только у вас ничего этого нет как нет.
Хазима вздохнула. Как видно, упрек задел ее за живое.
– Джамиль не захотел.
– Не захотел? Даже свадебный портрет? Я уверен, у вас был такой, как у всякой счастливой пары. Белое платье, фата… жених в костюме… наверняка вы были удивительно красивыми молодоженами. Я прав? Сколько дней длилась свадьба?
Женщина улыбнулась:
– Целую неделю. Было так много гостей…
Мы продолжили говорить о свадьбе – эта тема, несомненно, была приятна моей собеседнице. Ее поначалу односложные ответы становились все подробней; я не торопил, не нажимал, не настаивал. Конечно, я хорошо подготовился к разговору и знал, что она родилась и выросла в Аммане, но предпочел, чтобы Хазима сама рассказала об этом, удивив ее способностью различить малозаметный иорданский акцент.
– Вы так хорошо знаете арабский?
О, тут я немедленно вскочил на своего любимого конька и принялся вовсю развлекать свою гостью – а к тому времени она уже почти чувствовала себя таковой, – забавно передразнивая особенности диалектов жителей Газы, Ливана и Хевронского нагорья. Женщина смеялась, смущенно прикрывая рот рукой. Дальше мы уже просто болтали, как хорошие приятели. Что ни говори, а, выйдя замуж, Хазима переехала в чужое место, оставив на другом берегу, в другой стране не только родителей и сестер, но и всех близких подруг. Видимо, это единственное, чего ей остро не хватало в доме суровой свекрови, и теперь, встретив в моем лице заинтересованного собеседника, она немного расслабилась.
Совсем немного… Нет-нет, ее нельзя было назвать дурочкой; конечно, женщина помнила, что находится на допросе в зловещем Шеруте, что ее привел сюда конвойный из камеры следственного изолятора. Но как же не расслабиться, если по дороге в допросную она готовилась к худшему, дрожала от страха и неизвестности, была напряжена, как пружина, а реальность оказалась вовсе не такой страшной – напротив, даже в чем-то приятной. К тому же она думала, что ее станут спрашивать о муже: чем он занимался, с кем виделся и где находится сейчас. И вот на тебе – следователь вообще не упоминает имя Джамиля!
Само собой, я и не собирался этого делать: какой смысл задавать вопросы, на которые заведомо не получишь ответа? Хазима сама тащила мужа в нашу беседу по той очевидной причине, что он составлял главное содержание ее жизни. Она попросту дышала Джамилем Шхаде; он незримо присутствовал в каждом ее движении, в каждом значимом воспоминании, в каждой мечте о будущем. Мне даже не требовалось слышать какие-либо слова; каждый момент, когда образ любимого мужа проскальзывал в ее сознании, отражался на лице женщины таким особенным светом, что я тут же догадывался: «Вот! Сейчас она снова подумала о нем!.. И сейчас!.. И сейчас!..»
Видимо, поэтому Шхаде и убрал из дома фотографии и фотоальбомы: любовь, которая неразрывно связывала эту пару, вернее троицу, включая дочь, была его единственным уязвимым местом. Если Джамиль любит жену и дочку хотя бы с десятой долей той силы, какую я видел в глазах Хазимы, он обязательно придет к ним или за ними. К концу допроса я думал, что этот вывод и будет главным моим уловом. Но затем судьба подкинула мне еще один подарок. Вспоминая о жизни в Иордании, Хазима упомянула, что очень любила ходить в школу.