Мой отец Симха, в противоположность своему имени, которое означает «радость», слыл замкнутым и молчаливым человеком. Улыбка появлялась на его губах, лишь когда он брал на руки меня – своего первого и единственного сына.
– Ах, Нухи, Нухи, Нухи… – приговаривал он, вглядываясь в мое лицо. – Неспроста ты родился в этот год, золотой мой мальчик. Кому же, как не тебе, собрать в душе мудрость святых праведников? Кому, как не тебе, соединить растерянный и гонимый народ, забывший о радости под плетьми и кровавыми клинками?
Я улыбался ему в ответ беззубым младенческим ртом, не имея ни малейшего представления о смысле и значении отцовских надежд. Симха между тем вел свой род от знаменитого Магарала – рабби Йегуды Ливы бен-Бецалеля из Праги. Того самого Магарала, который, подобно Творцу, создал из глины и праха страшное чудище под названием Голем, оживив его Божьим именем и начертанным на лбу словом «эмэт», что значит «истина». И Голем ходил ночами по пражским улицам, наводя ужас на злодеев, воров, клеветников и клятвопреступников, ходил, пока не устрашился рабби Йегуда дела рук своих. Потому что не Голему назначено решать, кто заслуживает или не заслуживает наказания. И тогда отвел Магарал сотворенное им чудовище на чердак и стер с его лба первую букву слова «эмэт», оставив только «мэт», то есть «мертвец». И в то же мгновение подломились глиняные ноги гиганта и рухнул он на пол с грохотом, от которого содрогнулась вся Прага. Потому что жизнь от смерти, дыхание от праха, порядок от хаоса отделяет всего лишь одна буква «алеф», начальная буква святого языка…
И все же отцовское происхождение от Магарала, а через него и от самого царя Давида значило по тем временам не больше, чем родственная линия моей матери Фейги, внучки основателя хасидского движения рабби Исраэля бен-Элиэзера, прозванного Бааль-Шем-Товом, в сокращении Бештом, то есть «Знающим Имя Всеблагого», а проще говоря, Чудотворцем. Я родился двенадцатью годами позже его смерти, в том же подольском городке Меджибож, где Бешт провел последние годы жизни, а затем и был похоронен. Его прямыми потомками, детьми единственной дочери Адели, были, помимо Фейги, два ее брата.
Первый рано покинул хасидскую столицу, переселившись в волынское местечко Судилков, и в дальнейшем не предъявлял претензий на трон наследника Бешта; зато второй, рабби Барух, воспитывался в доме Бааль-Шем-Това до самой смерти последнего, был его любимцем и в итоге возглавил двор хасидов Меджибожа. К несчастью, Барух не имел сыновей. С учетом этого понятно, почему мама возлагала на меня еще более честолюбивые надежды, чем отец. В мои ранние годы мы так часто ходили на могилу ее великого деда, что я начинал скучать, когда по каким-либо причинам в этих визитах наступал небольшой перерыв.
– Смотри, Нахман… – шептала в младенческое ушко мать, которая, в отличие от мужа, всегда предпочитала называть сынка полным именем. – Смотри, Нахман. Тут лежит Бааль-Шем-Тов, твой прадедушка, передавший тебе свою бессмертную душу. Он получил это сокровище от Святого Аризаля, а тот от рабби Шимона бар-Йохая, который унаследовал эту душу от самого Моше Рабейну. Ты пятый, сынок, пятый и последний. Смотри и слушай, слушай, слушай…
И я слушал, внимательно, как всякий послушный мальчик. Я вслушивался в звук материнских и отцовских слов, старался понять их значение, вникнуть в их смысл. Надо ли удивляться тому, что именно они просочились в мое детское сознание намного раньше других, простых и расхожих. Именно с ними я познакомился раньше, чем с повседневными понятиями человеческого быта. Надежда на избавление, жажда величия, вера в высокое предназначение и во врожденную способность «собирать и присоединять» казались мне с малого возраста ближе и понятней, чем улица, река, телега и городской рынок.
Предназначение – в нем и заключается главный и, видимо, единственный смысл человеческого бытия. Это слово я усвоил раньше, чем оторвался от кормящей груди; его внедрили в меня вместе с материнским молоком, начертили на моей голове, как «эмэт» на глиняном лбу, еще прежде, чем на темени зарос родничок. Предназначение – только ради него и пишется история, как народная, так и личная. Стоит ли помнить прошлое, если не стараться уловить в нем намеки и указания на то, как нужно поступить в настоящем и к чему следует стремиться в будущем? А иначе зачем мне знать, кем был мой прадед, от кого произошел мой отец и кто истребил других моих предков? Как ты можешь понять свое собственное место, свои цели, направление своего движения, то есть все, что именуется Предназначением, без того, чтобы прочертить длинную линию предшествовавших тебе жизней, смертей и судеб? Ведь без этой линии ты никто. Никто, «мэт», мертвец, Голем, глиняный хлам на чердаке пражского дома; говорят, он лежит там до сих пор в назидание прочей ходячей и дышащей глине…