Казалось бы, такая манера должна была отвратить людей от моего дяди, ведь временами они отдавали ему последние гроши, нередко получая взамен лишь гневную отповедь, а то и удар палкой. Но вышло ровно наоборот: число приверженцев «сердитого цадика» росло не по дням, а по часам. Наверно, богатство резиденции рабби Баруха внушало хасидам еще больший трепет, чем рассказы о чудесах, которые когда-то творил его знаменитый дед. Дом «Тульчинского герцога» действительно напоминал дворец, заметно превосходя размерами и богатством отделки все дома, виденные прежде в здешних местечках и деревнях.
Помню, как я впервые подошел к его железным воротам – кованым, с позолотой и узорчатыми завитками, бочком просочился внутрь и, борясь с желанием убежать, двинулся по обрамленной розовыми кустами мраморной дорожке к главному входу, чьи массивные двери красного дерева не посрамили бы и французского короля. На крыльце меня поджидал похожий на господина слуга в элегантно расшитой ливрее, чьи золотые узоры хорошо гармонировали с позолотой дверных ручек и мерцающими прожилками мрамора. Вкусы хозяина явно склонялись к драгоценному металлу…
Моя мать Фейга была зеркальным отражением своего брата; иногда мне даже казалось, что она превосходит его желаниями и запросами. Впрочем, трудно сказать, кто кого отражал: она его или он ее. В безудержной тяге к богатству и власти всегда есть что-то женское, поверхностное. Богачи и властители украшают себя роскошью и подданными совсем как женщина, когда она румянит щеки, подкрашивает губы и навешивает на себя браслеты и ожерелья, и результаты этой временной бутафории точно так же никогда не удовлетворяют их дольше, чем на час-другой. Так или иначе, но мама непрерывно восхищалась рабби Барухом, ставя его в пример и горько упрекая отца за неумение и нежелание хоть в чем-то походить на такой выдающийся образец.
Не знаю, на что рассчитывала единственная дочь Бааль-Шем-Това, выдавая честолюбивую Фейгу замуж за молодого человека из хорошей семьи, но ожидания явно не оправдались. Отец не стал знаменитым законоучителем, да, собственно, не очень-то и стремился к подобной славе. Это выводило маму из себя. Она согласилась бы терпеть что-либо одно: или бедность в качестве супруги знаменитого цадика, или скучную обыденность в семье богатого торговца, но только не то и другое вместе. Безвестность и бедность в одной тарелке – это уже чересчур! Поэтому мама постоянно обвиняла мужа в никчемности. Где это видано? Человек не способен ни на духовную, ни на коммерческую карьеру!
– И зачем только я вышла замуж за такого недотепу?! – гневно вопрошала она, заламывая руки. – Ни рыба ни птица! Ни мясо ни молоко! Ох неспроста предупреждал меня брат Барух, ох неспроста! И что теперь? Что теперь, я тебя спрашиваю? Почему я должна жить в этом грязном домишке с отваливающимися ставнями?
Отец не удостаивал ответом ее вопросы, только еще ниже склонялся над очередным старым фолиантом. Глядя назад, я понимаю, что в материнском возмущении содержалась определенная доля правоты. Жизнь семьи скромного талмудиста-меламеда нельзя было назвать легкой: временами нам едва хватало денег на еду и на починку вечно текущей крыши. Но что бы там ни говорила несведущая в этих вопросах мать, на самом деле мой папа был большим знатоком Учения. Известно, что праведники бывают двух видов: скрытые и явные; он относился к первым. Когда отец умер, в одночасье, как будто от великой усталости, мать восприняла свое внезапное вдовство с радостью и особо этого не скрывала: теперь она могла на законном основании переехать во дворец рабби Баруха.
В самый последний вечер, перед тем как он лег, чтобы не проснуться наутро, мы вместе читали и обсуждали трактат «Поучения отцов», а мать возилась у дымящей плиты и в очередной раз громко сетовала, что не послушалась братнего совета. Это отвлекало меня настолько, что в какой-то момент я не выдержал и тихонько, но совершенно не к месту спросил у отца, за что люди так любят и уважают дядю Баруха, который честит их последними словами, да еще и забирает трудные гроши.
– Ах, Нухи, Нухи, Нухи… – улыбнулся отец. – Будешь отвлекаться – не станешь праведником. Но ладно, так уж и быть: вот тебе история про четырех овец.
Четыре овцы стояли перед огромным стадом с четырех разных сторон.