Но, как известно, именно это и произошло.
Началось с перестрелок; арабы словно хотели показать нам, себе и всему миру, что уже не боятся выходить против евреев со стволами против стволов. Но открытые столкновения с армией в первые дни войны неизменно заканчивались для них десятками убитых против одного-двух раненых с нашей стороны. И тогда они перешли к привычной партизанщине – в точности как в сорок восьмом году, во время Войны за независимость. Снайперы, подстерегающие гражданские автомобили на лесистом склоне над пустынным шоссе; стрельба по патрульным джипам, мины на обочинах дорог – эта тактика приносила Арафату значительно больший успех, а нам – жертву за жертвой.
Газеты запестрели траурными объявлениями – дни, не отмеченные кровью, стали редкостью. Мы в Шеруте сбивались с ног и попросту забыли о выходных. Для меня это было привычным делом, но другие стонали, проклиная все на свете. В какой-то момент директор протрубил полный сбор и приказал всем без исключения выезжать к местам терактов, чтобы видели своими глазами, во что обходится стране наш непрофессионализм и неспособность остановить террор.
– Установите очередность и выезжайте, – с нажимом проговорил он, обводя зал красными от недосыпа глазами. – И чтобы все ездили, включая бухгалтеров, айтишников, архивариусов и секретарш! А то расселись тут по кабинетам…
И жалобы на круглосуточную работу волшебным образом прекратились. Трудно вспоминать о нормах служебной сетки, когда возвращаешься с места расстрела женщины-поселенки, а в глазах еще стоят залитый кровью салон подержанного «фиатика», изрешеченные пулями дверцы и трупы застреленных в упор детей на заднем сиденье. В упор, в лицо, сквозь руки, выставленные защитным жестом навстречу рычащему стволу автомата…
Но что мы могли сделать? Информаторы словно испарились – боялись, не выходили на связь. Против нас воевали целыми деревнями. Справиться с этой волной террора удалось лишь много месяцев спустя, когда правительство наконец решилось нейтрализовать Арафата и последовательно, город за городом, дом за домом, вычистить оружие из всевозможных крысиных нор.
Ну а я… я вернулся на первую клетку, как в детской игре с фишками и кубиками, и на этой клетке крупными буквами значилось имя Джамиля Шхаде – похороненного и воскресшего. Он же как сквозь землю провалился. Время от времени, не в силах вынести вопросительных взглядов кэптэна Маэра, я принимался орать, припоминая близких родственников женского пола – как его самого, так и всей вышестоящей начальственной иерархии вплоть до главы правительства.
– Чего ты от меня хочешь? – орал я. – У тебя ведь был его адрес! Я положил его тебе на этот вот стол! Оставалось только влезть в джипы, поехать в Рамаллу и взять этого гада за гузку. Что вы сделали вместо этого, помнишь?! Они хоть понимают, эти политики, насколько труднее найти его сейчас, когда информаторов впятеро меньше, а стрельбы впятеро больше? Да и где гарантия, что на этот раз будет иначе?
Кэптэн Маэр вздыхал, зажимая в ладонях лысую голову:
– Остынь, парень. Никто тебя не обвиняет. Все знают, что ты из кожи вон лезешь. Что если кто и может на него выйти, так это ты. Не ори, пожалуйста. Просто скажи: есть хоть что-нибудь? Намек, ниточка, догадка…
Я угрюмо молчал. Моей единственной зацепкой оставалась Лейла, но ни беседы с нею, ни жучок в ее телефоне, ни прослушка в семейном доме Шхаде не приносили ни одного лучика надежды. После встречи в парке мы виделись еще несколько раз и вели дружеские пустопорожние разговоры. В университете ей засчитали год Сорбонны, и теперь она училась на социолога сразу со второго курса.
– Ничего нет, Маэр. И хватит доставать меня этими вопросами. Будь уверен, когда что-нибудь наклюнется, ты узнаешь об этом первым.
– Черт-те что… – еще безнадежней вздыхал начальник. – Люди уже на грани. Если на стенку не лезут, то друг на друга кидаются…
Острая необходимость в передышке и в самом деле назрела. Наверно, из этих соображений директор и дал добро нашему отделу, когда один из ветеранов, особо не рассчитывая на согласие, стал приглашать сослуживцев на празднование бат-мицвы своей племянницы. Ветерана звали Шломо Ханукаев – то ли из грузинских, то ли из горских евреев. Шеруту он отдал лет сорок – сначала оперативником, затем координатором района, а потом, перейдя на административную должность, мало-помалу добрел до заведующего архивом. Шломо любили все, но, принимая от него конвертик с приглашением, разводили руками: