Я неохотно кивнул. Меня подташнивало, и кивок только добавил тошноты. Хасид уселся на скамью и принялся обмахиваться платком. На вид ему было лет двадцать: открытое доброе лицо, пухлый рот и наивно-беспомощное выражение глаз.
– Да будет мне позволено поздравить рабби Нахмана с радостным днем его жизни, – торжественно проговорил он. – Медведовка давно не знала такого большого праздника.
Я снова кивнул. Свадьбу справляли не на хуторе, а в соседнем местечке; по-видимому, дядя Барух не захотел унижать племянника еще сильнее, устраивая празднование в гусятинской глуши, хотя, конечно, мог бы. А Гершеле непременно отпустил бы по этому поводу одну из своих опасных шуток.
Мой сосед по скамье поерзал, вытирая пот с шеи.
– Жаль, что это радость для всех, кроме жениха, – сказал он. – Помню, как женили меня. Я чуть не помер со страху…
Шимон, сын Бера, продолжил самым благодушным тоном описывать свои тогдашние чувства, которые на удивление совпадали с моими, но при этом составляли разительный контраст с нынешней счастливой и полнокровной внешностью рассказчика. «Смотрите, каким я стал, – словно бы демонстрировал он, хотя и не произнося этого вслух. – А ведь тогда боялся еще больше, чем ты сейчас…»
– Обычно жениха утешают, говоря, что все женятся, а значит, и ему нечего опасаться. Но все также и умирают, а страх смерти от этого не становится меньше… – Шимон хохотнул, смягчив смехом тяжесть сравнения. – По крайней мере, мне эти утешения не помогали. А помог – поверит ли рабби Нахман? – петух. Да-да, пусть рабби Нахман не улыбается: обыкновенный петух.
Конечно, я и не думал улыбаться. Больше всего мне хотелось, чтобы разговорчивый хасид испарился, перестав мучить меня своими байками.
– Когда я, помирая от страха, сидел на скамье один-одинешенек, – продолжил тем временем Шимон, – на двор забежала курица, а следом петух. Он вскочил на нее прямо перед моим носом и принялся, что называется, топтать бедняжку самым откровенным образом. Завершив дело, пара отряхнулась и мгновенно утратила интерес друг к дружке. И тут, глядя, как они разгребают мусор у забора, я вдруг понял, что Господь послал мне этот знак, чтобы объяснить природу моего ужаса. Петух, баран и осел не боятся по одной-единственной причине: у них есть тело, но нет души. Или взять деревенских девок и парней, которые с детства спят вповалку на печи. Почему им легче? Потому что они почти не знают свою душу и в этом смысле ближе к петуху, чем к человеку. А человек боится тем больше, чем больше душа владеет его телом. Получается, сказал себе я, что мой страх – подарок души, подарок Всевышнего. И мне сразу стало легче. Но зачем я рассказываю это рабби Нахману, который наверняка понимает в таких вещах много лучше меня?
Он покосился в мою сторону и отвел взгляд, терпеливо ожидая ответа. Еще один ожидающий от меня чего-то, даже в такой тяжелый момент! Да когда же это кончится? Пришлось собраться с силами, чтобы не обидеть и не разочаровать доброго хасида.
– В этом все дело, реб Шимон, – едва выговорил я, преодолевая тошноту. – Душа учит человека тому, что он успевает у нее взять, перед тем как ляжет в могилу. Но кое-что он дает ей взамен, ведь душа смотрит на мир его глазами и тоже учится новому. Значит, нельзя осквернять ее видом телесных нечистот. Будет уже хорошо, если в миг ухода мы передадим ее дальше по крайней мере такой же незапятнанной, какой получили при рождении. Отсюда и страх, реб Шимон: мы боимся испортить подарок.
Шимон восторженно хлопнул себя по коленям:
– Ох как мудро сказано! Спасибо рабби Нахману! Это всё объясняет!
– Что именно? – удивился я.
– Всё! – выпалил он. – Всё! И прежде всего – совет, который дала мне тогда моя матушка, да упокоится душа праведницы. «Закрой глаза, Шули, – сказала она мне, – просто закрой глаза. Твоей невесте хорошо объяснили, что надо делать, когда вы останетесь вдвоем. Объяснила ребецн, объяснили в микве. Поэтому тебе лучше закрыть глаза и довериться жене». Так я, кстати, и поступил, когда пришел срок. Но теперь-то рабби Нахман открыл мне, что есть и другой, более важный смысл. Ведь если душа смотрит на мир нашим взглядом, то есть моменты, когда глаза следует закрывать! Закрывать, чтобы не испортить подарок!
Он вдруг наклонился, схватил мою руку и поцеловал ее. Я не знал, куда себя деть, но пока собирался с мыслями, хасид уже вскочил и, отвесив поклон, стал уходить прочь – вернее, не уходить, а пятиться, дабы не поворачиваться ко мне спиной. А я смотрел ему вслед и думал: «В самом деле, неужели это так просто: всего лишь закрыть глаза? Представить, как в детстве, что если не видишь страшного, то его нет…»