Не знаю, что сталось бы со мной дальше, если бы ревнивый «Тульчинский герцог» не сослал меня в восточную глушь, за двести верст от своей хасидской столицы. Наверно, моя детская старость, перешедшая в юношескую старость, плавно перетекла бы затем в старость зрелую, а под конец и в старческую. Наверно, меня тоже женили бы на дочери какого-нибудь вельможного богача из Кракова, Праги или Вены и я несколько лет, как птица в клетке, клевал бы из золотой посуды еду, поданную ливрейными лакеями. Наверно, потом дядя Барух отправил бы меня отвоевывать Волынь у рабби Леви-Ицхака из Бердичева или объединять хасидские дворы австрийской Галичины, чтобы в итоге он мог наконец повысить себя в звании, превратившись из «Тульчинского герцога» в «Хасидского императора всея Европы».
Наверно… Но вышло иначе. Ссылка подарила мне счастье, о существовании которого я даже не подозревал. Счастье, которое я не принимал за данность, как неразумное дитя, но, напротив, видел в нем внезапный подарок Творца – немыслимо щедрый и не поддающийся объяснению, ибо за мной не числилось ни подвигов, ни праведности, ни особой учености. Там, где выходцы из счастливого детства разочарованно и гневно вопрошали, почему их постигла такая незаслуженная несправедливость, я неустанно благодарил Всевышнего за обрушившееся на меня незаслуженное счастье.
Одно лишь пятно не сходило с моего безоблачного гусятинского небосклона: я знал, что подарок вручен на время, что никто не отменял начертанного Предназначения, что не получится просидеть в лесу всю оставшуюся жизнь. И чем дальше, тем большее беспокойство нарастало в моем сердце – сродни страху забыть Тору, который мучил четырех ешиботников. Я отталкивал от себя это крайне неприятное чувство, но оно возвращалось с удвоенной силой и черной вдовой усаживалось напротив, не отрывая от меня скорбного взгляда. «Что тебе нужно? – кричал я, лежа на дне лодки и уже не видя в небе ничего, кроме черного платка, морщин и укоряющих глаз. – Скажи, наконец! Чего ты от меня хочешь? Только скажи – я сделаю!»
Молчание было мне ответом. Лодка, медленно кружась, уплывала к Днепру, с берегов речки смотрели высокие сосны; с запада, из страны благочестивых хасидов, вельможных панов и кровавых гайдамаков, неторопливо надвигался дождь. Неужели надо вернуться туда? Но зачем? Что меня ждет там, кроме прошлых постылых буден и постыдной мишуры при дворе дяди Баруха? А может, надо искать дорогу у стола других цадиков – учеников Магида и Бешта? Презрев запреты «Тульчинского герцога», отправиться на поклон в Бердичев к рабби Леви-Ицхаку или в Ляды к рабби Шнеуру-Залману? Но что могут добавить эти мудрецы к урокам могилы моего великого прадеда?
И снова я не знал, к кому обратиться за советом. Мой тесть, реб Эфраим, превосходно разбирался в сортах пшеницы, породах коров и видах на урожай и, наверно, лучше всех в мире умел договариваться с перекупщиками и повелевать батраками, но скромно воздерживался от бесед на какие-либо другие темы. Бесполезно было говорить и с круглолицым Шимоном, сыном Бера, который так помог мне перед свадьбой, а потом вдруг провозгласил себя моим учеником и стал по несколько раз в месяц наезжать в Гусятин с вопросами по тому или иному трактату Учения. Я отвечал как мог, Шимон вслушивался в каждое слово, восторженно кивал, кланялся и тут же отступал, по-прежнему пятясь, чтобы не осквернить мой сиятельный лик видом своего обширного седалища. А я, глядя на это, испытывал острое желание закричать, выругаться, ударить его палкой или прогнать каким-либо иным способом – главное, чтоб навсегда, – и лишь память о «сердитом цадике» удерживала меня от этого позора. Меньше всего мне хотелось стать похожим на дядю Баруха – что-что, а уж это я знал точно.
Пятно на небесах росло, а вместе с ним рос живот моей бесценной Зоси – она забеременела мгновенно, с первой же свадебной ночи. Я прикладывал ухо и слушал, как пихается и стучит наш первенец, праправнук Бааль-Шем-Това.
– Я ж говорила, что знаю, что делать! – смеялась Зося.
– Ты уверена, что это мальчик? – спрашивал я.
– Сколько тебе повторять: я знаю, что делать!
Она и в самом деле знала – в отличие от меня.
«Получить бы хоть какую-нибудь подсказку, знак, указание… – думал я, – пусть даже в виде книги китайской премудрости! Я смогу уловить смысл и в незнакомых иероглифах, но только не в глухом молчании!»