Я жаждал ответа и получил его – страшнее некуда. Когда настало время рожать, Зося три дня металась между жизнью и могилой. Видавшая виды повитуха смотрела на меня с непонятным упреком, печально покачивала головой, приговаривала:
– Вам-то что, а нам, бабам, помирать.
Я затыкал уши, убегал из дома и молился, молился, молился. «Возьми меня и спаси ее! – кричал я в пятно, разросшееся во всю ширь некогда голубого неба. – Чем я перед Тобой провинился – счастьем, которого не просил? Так возьми счастье и спаси ее!»
Зося выжила. Мальчик умер сразу после рождения. Тот, кому я молился, в точности исполнил мою просьбу: спас Зосю и забрал мое счастье. Наивный глупец, я рассчитывал разобраться в китайских иероглифах… Но в книге смерти, присланной в мой лес, вовсе не содержалось ни слов, ни знаков – лишь тысячи пустых страниц от обложки до обложки. Смерть одним махом вернула меня в мое стариковское детство – тогда я часто думал о ней, особенно во время молитвы.
Бешт говорил, что человек, который действительно молится так, как надо, а не просто проговаривает слова на манер попугая, думая при этом о чем угодно, остается жив только благодаря чуду. Я думал, что понимаю смысл этих слов. Ведь если молитва и в самом деле исходит из души, вовлекая ее в себя, подобно руслу высохшего ручья, которое вдруг наполняется бурлящей водой во время сильного ливня, то душе немудрено и полностью вытечь из тела в ее стремлении к Богу. Бааль-Шем-Тов молился именно так и оттого, завершив молитву, всякий раз поражался, что все еще жив. В детстве мне хотелось того же, никак не меньше, неспроста ведь мать утверждала, что душа прадеда переселилась в мою цыплячью грудь.
Я старался изо всех сил, но ничего не получалось. Проклятое тело постоянно напоминало о себе неуместными желаниями, потребностями, болями. Оно вцеплялось в душу как могло: ногтями, зубами, венами, жилами, связками… Оно связывало меня по рукам и ногам, жилило при каждой возможности, обманывало на каждом шагу. И тогда я решил зайти с другого конца: если не удается привлечь смерть посредством молитвы, то нельзя ли притянуть молитву при помощи смерти?
В Меджибоже трудно было уединиться; даже в окрестных рощах постоянно толклись люди. Я забирался на чердак после нескольких дней поста, ложился, закрывал глаза и представлял себя мертвым. Иногда это почти получалось: я словно взлетал над собой и, миновав эфемерную крышу, поднимался все выше и выше, так что мог охватить взглядом весь городок с его каменными домами, неряшливыми деревянными хатами и старой литовской крепостью на слиянии Буга и Бужка. А потом, словно ястреб, который умудряется выделить из такой же огромной общей разнокалиберной панорамы одну-единственную крошечную мышку под лопухом, я принимался вглядываться в похороны – мои похороны.
Вот скорбный отец в старой сорочке с надорванным воротом – отстраненный, ушедший в свое горе, чужой всем, кроме умершего сына. Вот плачущая безутешная мама в черной накидке. Вот величественный дядя Барух – как всегда, в центре событий, даже когда хоронят не его. Вот бесформенная толпа хасидов, рыдающих в голос, рвущих на себе одежды, бормочущих псалмы и молитвы… Я слышал стенания и поминальные речи, скрип деревянных носилок и мягкие хлопки земляных комьев, падающих с лопат в разверстую могилу. Видел, как растет небольшой холмик, как начинает накрапывать дождик, присоединяясь таким образом к общему плачу, как люди утирают слезы и, печально покачивая головой, бредут с кладбища в дом «сердитого цадика», чтобы выпить по стаканчику водки, закусить ломтем круто посоленного хлеба с кольцами лука и благословить праведного Судью, по чьему слову сотворен и вертится мир…
Я видел и слышал так много, что разбегались глаза, а звуки сливались в один неразборчивый гул. Одного лишь не хватало в этой чрезвычайно пестрой, распадающейся на тысячи деталей картине: меня самого. Мне никак не удавалось увидеть себя мертвым – ни на смертном одре, ни на носилках, ни в могиле перед тем, как засыплют землей. Никак – ни с открытым лицом, ни запеленатым в саван. Природу этого странного явления я осознал только теперь, со смертью своего первенца, чье мертвое личико стоит и будет стоять до конца жизни перед моими глазами.
До этого несчастья я был слишком замкнут на самого себя: думал только о себе, о своих страданиях и сомнениях, о своем Предназначении и своем будущем. Но в том-то и дело, что смерть – это не про нас. Смерть – это про других. Каждый человек до последнего своего вдоха пребывает в жизни, и это единственное, что он действительно знает, – жизнь. А потом приходят другие и говорят: «Он ушел». Но это вранье! Он никуда не уходил – это они пришли! Это они сказали, что он мертв; они омыли его тело, завернули в саван, снесли на кладбище и закопали в землю. Это они потом кивают печальными лицами и рассуждают о его смерти. Они, а не он!