Все чаще и чаще приходилось мне вспоминать слова прадеда, выхваченные мною из вечернего воздуха на дороге между Медведовкой и лесом: «Носить тебе эти мешки до самого конца, пока не рухнешь под их тяжестью…» В такие моменты ученики казались мне губителями, пиявками, которые жадно присосались к моему сердцу и вытягивают из него жизненные соки. Неужели я и впрямь предназначен для этого – таскать на себе их мелочные горести, пока не упаду замертво? Неужели правнук великого Бешта явился на свет, чтобы потешить десяток-другой скучающих хасидов из захолустного уезда?
Я как мог ограничил встречи с учениками, разрешив им наезжать в Медведовку лишь по праздникам и некоторым субботам. Зося сердилась на меня за это: меньше хасидов – меньше еды в доме, но я чувствовал, что должен посвятить себя другому занятию. Моя душа словно тянулась к своим предыдущим вместилищам – рабби Шимону бар-Йохаю и святому Ари, к книге «Зогар», к трактатам Моше Кордоверо, Хаима Виталя и Магарала из Праги. В ушах звучал голос отца, скрытого праведника.
– Ах, Нухи, Нухи… – все более требовательно приговаривал он. – Кому, как не тебе, собрать воедино мудрость святых каббалистов? Кому, как не тебе, спасти несчастный народ, забывший о радости под плетьми и клинками?
Исправить Божий мир, исправив человеческую душу, – от этой мысли захватывало дух и кружилась голова. «Осторожней, Нахман! – говорил себе я. – Сколько людей до тебя попадали в этот капкан, сколько праведников низвергались в глубочайшую яму, полагая, что взлетают в сердце небес! Слишком многие уже объявляли себя спасителем-машиахом… Кто-то из них остался в неизвестности, кого-то изгнали и прокляли, кто-то принес в мир неисчислимые страдания, но все они – слышишь? – все до одного! – ошиблись, приняв ложную иллюзию за свое великое Предназначение. Прежде чем сделать первый шаг, проверь и перепроверь каждую пядь этой дороги!»
Легко сказать: «Проверь каждую пядь дороги». Но как это сделать, не вступив на нее? Пройти сбоку? Нет, не получится: узок этот мостик над пропастью… Впрочем, самые первые его сажени были хорошо видны даже из Медведовки. Путь к Спасению лежал через Эрец-Исраэль, ведь, по общему мнению мудрецов, машиах непременно должен объявиться, то есть ощутить свою силу именно там, в Галилее. Неспроста Рашби, Аризаль, Рамбам, Рамбан и многие другие, проверяя себя, стремились в Святую землю, невзирая ни на какие опасности, хотя бы и под конец жизни.
Мой прадед Бааль-Шем-Тов тоже в какой-то момент засобирался туда и даже добрался до Кушты, но на середине пути вдруг осознал, что надо поворачивать назад. Понял, что не для него это ужасное бремя, этот неподъемный мешок мировых бед. Что у него иная задача – собирать один за другим малые мешки горя, ждущие на крыльцах и околицах подольских местечек. Что настанет час, и придет кто-то другой – тот, кому назначено – и, возможно, этим другим окажется как раз его родной правнук…
Что ж, правнук, то есть я, Нахман, сын Симхи, тоже был готов испытать свои силы. От Предназначения не отлынивают – этому меня, как и пророка Иону, научили достаточно жестокие уроки. Но, прежде чем пуститься в далекий путь к вершинам небесной чистоты, я собирался проверить себя грязными ямами грехопадения. Потому что нет смысла подступать к задаче спасения мира посредством распространения истинной веры, если ты не в состоянии справиться с мерзостью низменного вероотступничества. Что толку отправляться в Святую землю тому, кто не может очистить погрязший в скверне подольский городок?
О Каменце-Подольском я слышал с тех пор, как начал понимать слова. Название этого города избегали произносить вслух. Евреи старательно объезжали его стороной, а тем, кого заталкивали туда необоримые обстоятельства, к примеру наводнение, гроза или степной буран, строго-настрого запрещалось оставаться там на ночлег. Нам не привыкать к подобным ограничениям, когда они исходят от властей – королей, императоров, бургомистров или архиепископов. Но Каменец был объявлен запретным еще и раввинами – настолько страшные и отвратительные события – хуже чумы, потопа и резни – произошли там всего за пятнадцать лет до моего рождения.
Люди по-разному относятся к душе, которая теплится в их теле. Бедняк, мучимый голодом и нуждой, не знает о ней ничего, поскольку с утра до ночи озабочен лишь поисками хлеба и ночлега. Запасливый хитрец имеет ее в виду – а вдруг пригодится?.. – но, как правило, считает заботу о душе пустой тратой времени. Самоуверенный умник уверен, что души нет вовсе, а потому и говорить тут не о чем. Лжеправедник, напротив, говорит о ней без передышки, но при этом лжет и себе, и другим, выдавая свою выгоду за ее веления.