Тем не менее все четверо отнюдь не безнадежны: подобно уродливым, но пока еще годным сосудам, они продолжают хранить в себе божественную искру для последующей передачи другим, которые могут оказаться – и когда-нибудь непременно окажутся! – и лучше, и чище. Как знать, возможно, душа будущего машиаха прячется сегодня под лохмотьями голодного простака или под камзолом надменного умника? Нет ни прощения, ни оправдания тому, кто, злонамеренно вырезав из себя душу, не только отрекается от нее невежеством, отрицанием или враньем, но втаптывает ее в грязь, сжигает на костре или топит в помойной яме. Ведь таким образом он уничтожает саму возможность ее дальнейшего продвижения во времени.
Я не стану называть злодейское имя основателя секты, которая расползлась по городам и местечкам Подолии, Галичины и Балкан, скажу лишь, что главной ее целью было не столько собственно вероотступничество, сколько уничтожение истинной веры, поганый свальный грех и демонстративное осквернение святынь. Каменец-Подольский стал для сектантов местом решающей битвы. Крестившись в католичество с той же легкостью, с какой прежде приняла ислам, секта заручилась покровительством местного епископа и вынудила еврейских раввинов к религиозному диспуту, результат которого был заранее предрешен.
Епископ, взявший на себя роль верховного судьи, провозгласил победу сектантов, и те с торжественным пением разожгли на городской площади костер, где в течение нескольких дней горели свитки Торы и томики Талмуда. Евреев Каменца стали силой гнать к церковной купели; секта не скрывала намерений поднять волну насильственных крещений везде, куда только могла дотянуться – от Балтики до Средиземноморья, от Вильно и Познани до Багдада и Каира.
К счастью, этим планам не суждено было сбыться. Говорят, что каменецкий епископ Николай, главный союзник сектантов, почувствовал первый укол в сердце в тот самый момент, когда в костер полетел первый еврейский свиток. Не вняв этому предупреждению, он умер во цвете лет несколько дней спустя. Лишившись покровителя, проклятая секта потеряла большую часть своего влияния, а со временем и вовсе распалась на несколько обособленных гнезд. К тому моменту, когда я приехал в Каменец, там уже не осталось ни моего народа, ни злодейских предателей его веры.
Чего я ждал, обходя улицу за улицей и совершая обряд очищения перед домами, которые считались оскверненными из-за былого проживания там сектантов?
Знака.
Я ждал знака, который показал бы, что мои усилия значимы для мира, что они не тают, как след лодки на воде. Знак мог выразиться как угодно, к примеру природным явлением: ударом молнии, землетрясением, затмением солнца, внезапным мором кружащей над городом стаи черных грачей. А то и чем-то другим, идущим от людей: скажем, массовым преклонением или, напротив, арестом, избиением, мученичеством с последующим чудесным Избавлением…
Готовый ко всему, я бродил под холодным мартовским дождем, останавливаясь перед зданиями, на которые указывал мой пожилой спутник, некогда проживавший в Каменце и бывший свидетелем тех давних событий. Обратившись к фасаду, я совершал молитву, взывал к могущественным силам, чьи имена опасно произносить без веской на то причины, отпивал глоток освященного благословением вина и шел дальше. Так продолжалось с утра до вечера, пока мой провожатый не объявил, что мы обязаны покинуть город, чтобы не попасть под арест. Я пожал плечами:
– Уходи, если хочешь.
Он ушел, и дальше я продолжал уже в одиночку, угадывая в темноте нужные дома по их едва различимой мольбе о помощи, по скорбно стиснутым скулам ворот, по устремленным ввысь, истекающим слезами дождя оконным проемам. К полуночи я вымок до нитки, но так и не увидел обращенного ко мне знака; не было его и утром. Молчало холодное серое небо, молчали островерхие башни городской цитадели на другом берегу Смотрича, молчали крутые речные утесы и старый турецкий мост, молчали шатры колоколен и пики минаретов. А люди… люди попросту не обращали на меня внимания. Они спешили по своим делам, выгоняли на ранний выпас коров, везли на подводах корзины и мешки в сторону рыночной площади, где когда-то жгли книги моей веры, и ровным счетом никому, включая сонного будочника, не было дела до странного еврея, невесть как забредшего в запретный для него город.
В унынии покинул я Каменец-Подольский, а силы покинули меня. С трудом добравшись до ближнего села, где мы с провожатым ночевали накануне в сенном сарае, я упал на матрац и тут же заснул. Мне приснился мой прадед, сидящий рядом со мной на лавочке возле своей меджибожской могилы.