Ее соски качались перед моими глазами, и, чтобы исключить излишнее влияние мобилизации, я вызвал в памяти образ инструктора по имени Йоси, который вел у нас практические занятия по разминированию. Йоси, в отличие от того, чего я сейчас невольно касался то лбом, то щекой, выглядел абсолютно асексуально: маленький забавный толстячок со смешным венчиком волос вокруг обширной лысины. На левой руке у него не хватало двух пальцев – среднего и указательного.
– Вы, верно, думаете, что я потерял их в результате взрыва, – сказал он первым делом. – Но это не так. В результате взрыва минер теряет жизнь, а не пальцы. Эти два я отрезал себе сам, по глупости, когда пилил дома доски для навеса. И теперь я могу показывать «фак» только левой рукой, что навсегда закрыло мне возможность вождения машин с правым рулем. Почему я рассказываю вам это? Потому что и пальцы, и жизнь теряют исключительно по глупости. И если уж вы решили пойти на такую глупость, как попытка обезвредить пояс смертника своими неумелыми руками, вместо того чтобы просто бежать без оглядки, то хотя бы не делайте другой, еще большей глупости: оставьте в покое взрыватель. С этим вам точно не справиться. Попробуйте снять пояс – и тогда уже убегайте. Бывает, изготовители поясов не уделяют этому моменту достаточного внимания. В этом случае у вас появляется некоторый шанс…
Я вглядывался в коричневый клубок, стараясь определить в этой путанице «фальшаки» – лишние провода, поставленные специально, чтобы запутать минера. С этого следовало начинать, чтобы было чем закоротить контакты, препятствующие снятию пояса.
– Подержи здесь… а другой рукой – здесь… вот так.
Выбрав нужный проводок, я снова взялся за ножницы. Мысли о минере Йоси и его шуточках не помогали расслабиться, а, напротив, добавляли напряжения.
– Смотри, Лейла. Я сейчас разрежу вот здесь. Если это ошибка, мы о ней не узнаем – просто не успеем понять. Если нет, у нас появляется шанс. Готова?
Она вдруг наклонилась и слизнула пот с моего лба. Усмехнулась в ответ на мой недоуменный взгляд:
– Иначе не могу: руки заняты. Режь.
Ножницы щелкнули. Мы оба выдохнули: ничего не случилось. Я быстро счистил ножом изоляцию с двух проводов возле панельки и поставил шунт. Вроде все; теперь еще один щелчок ножницами, и, если останемся живы, можно снимать. На этот раз я не стал предупреждать Лейлу, а просто зажмурился и нажал. Щелк!.. Жив!
– Встань!
Отклеив мобильник, я развязал шнурки пояса, осторожно снял бомбу и уложил ее в угол между стеной и унитазом. Когда я выпрямился, Лейла стояла передо мной – просто стояла и молчала, уставившись на меня тем самым – странным, глубоким и острым – взглядом, от которого невозможно отвернуться.
– Ты не собираешься накинуть куртку… – начал было я, но она вдруг шагнула вперед и прижалась ко мне, крепко обвив руками мою шею.
Потом я почувствовал, как ее щека скользит по моей щеке, уступая место губам, как ее губы ищут мои и как находят, почувствовал мягкую сладость ее языка, ее нежную кожу под моими ладонями, проворство ее рук, срывающих с меня рубашку и уже берущихся за пряжку пояса, который, слава Создателю, оказалось возможным расстегнуть без опасения взлететь на воздух. Хотя нет, ошибка, мы с ней реально взлетели на воздух там, у стены учрежденческого туалета… Взлетели на черт знает какое небо и летали там, забыв обо всем на свете, слыша лишь свое звериное рычание, мычание, отчаяние, ощущая слитный трепет животов, уставившись зрачки в зрачки и боясь мигнуть, чтобы не упустить ни единого мгновения нашего общего содрогания, взрыва, улета.
Еще никогда в жизни я так не хотел женщину, никогда не испытывал такой свободы полета, такого счастья обладания, такой силы и остроты чувств. В метре от нас лежала «адская машинка», которая могла взорваться и убить нас в любую секунду. Это была любовь втроем – в обнимку со смертью. Хотя, может, и нет. Может, любовь как раз соревновалась со смертью: кто окажется быстрее? Кто сильнее? Кто из них двоих забудет раньше о своем долге: та – о долге любить, эта – о долге убивать, так же как мы с Лейлой забыли о своих долгах. В итоге о долге забыла смерть; именно она проиграла – по крайней мере, тогда. Я не знаю, сколько это длилось: по ощущениям – несколько веков, по часам – не более минуты. Мы буквально взорвались друг в друге – взорвались безо всякой бомбы и в тысячу раз сильнее всех бомб на свете, включая ядерные.