Он воздел глаза к потолку в поисках воспоминаний:
– О чем мы тогда беседовали? Не поможешь вспомнить?
Я молчал.
– Ах да! – воскликнул Шхаде и пристукнул ладонью по столу. – О средневековом фанатизме! Не веришь? Точно тебе говорю! Вот это память! Сам себе удивляюсь.
Я посмотрел на его левую руку – тогда на ней были дорогие швейцарские часы.
– Сняли! – с сожалением произнес он, проследив за моим взглядом. – Говорят, в тюрьму нельзя с часами. А то бы тебе подарил. Чай, не чужие.
Он подмигнул, но я не отреагировал и на это. Внутри меня было сухо и горячо, как в пустыне. В глазах Мастроянни мелькнуло беспокойство.
– Что ж ты все молчишь и молчишь? Кто тут кого допрашивает?
Я встал, взял стул и подпер им ручку двери. Динамик допросной кашлянул и проговорил голосом кэптэна Маэра:
– Парень, без глупостей!
Само собой, без глупостей. Беспокойство в глазах Шейха сменилось страхом. «Сейчас снова обмочится, – подумал я. – Только теперь по делу». Пистолет был спрятан у меня за поясом, под курткой. Странно, что босс не догадался обыскать такого проблемного сотрудника. Поверил на слово, наивняк. Непохоже на такого зубра…
Я подошел к Шхаде вплотную и выстрелил ему в висок. В дверь уже ломились, но я еще успел собрать в своей пустыне слюну, чтобы плюнуть в его мертвую рожу. Как, собственно, и планировал.
Четыре врача пробовали исцелить царского сына, который вдруг вообразил себя индюком, разделся догола и залез под стол, чтобы клевать там упавшие на пол крошки.
Первый сказал: «Я исцелю его личным примером. Увидев, как мне хорошо, он и сам поймет, что намного приятней быть человеком». Целый месяц, нахваливая свою удобную одежду, вкусную еду и радости жизни, он расхаживал перед несчастным царевичем, но тот лишь квохтал, клевал крошки и оставался индюком.
Второй сказал: «Я урезоню его добрым словом. Доводы рассудка выводят на свет заблудшие души». Две недели взывал он к разуму безумца, но тот лишь квохтал, клевал крошки и оставался индюком.
Третий сердито воскликнул: «Это не болезнь, а распущенность! Нельзя потворствовать капризам юнца. Я задам ему хорошую трепку, и он тут же перестанет блажить». Он силой вытащил сумасшедшего из-под стола и бил его кнутом, пока тот не потерял сознание от боли. Но, едва придя в себя, царевич вновь залез под стол, чтобы квохтать и подбирать крошки.
Четвертый врач скинул с себя всю одежду и присоединился к больному.
«Ты кто?» – спросил он безумца.
«Индюк».
«И я индюк, – сказал врач. – Что ты тут делаешь?»
«Клюю крошки».
«Давай клевать вместе», – сказал врач, и они стали клевать вдвоем.
Некоторое время спустя врач мигнул своим помощникам, и те кинули ему под стол две рубахи.
«Дураки думают, что индюк не может носить рубашку, – сказал врач сумасшедшему. – Но это полнейшая чушь. Вот, смотри: я надеваю рубашку – оп! – и остаюсь индюком! Попробуй и ты! Ну как? Остался индюком?»
«Остался… – радостно проквохтал царевич. – Я индюк! Индюк!»
«Конечно! – заверил его врач. – Мы оба индюки!»
Затем он повторил тот же трюк со штанами. Потом убедил безумца, что индюки могут сидеть на стуле… И так мало-помалу добился положения, при котором царевич уже ничем не отличался от нормальных людей. Царь щедро наградил целителя, а три других врача, преодолев зависть, пришли поздравить коллегу с блестящей победой.
«Тебе удалось невозможное: превратить индюка в человека! – сказали они. – У кого ты научился этой премудрости?»
Врач резко вскинул голову и посмотрел на них одним глазом:
«Не городите чепухи! Царевич по-прежнему индюк. Как, собственно, и я!»
Он взмахнул руками, как крыльями, подобрал с пола крошку и, квохча что-то невнятное, удалился по своим индюшачьим делам…
Я гляжу в окно на клены, желтеющие рядом со старым кладбищем, и вспоминаю эту притчу. Сейчас уже и не упомнить, откуда она взялась. Возможно, ее рассказал отец? Или рабби Авраам Калискер из Тверии? Или один из моих учеников? А может, я услышал ее от шутника-бадхана Гершеле Острополера? Не исключено, впрочем, что она впервые привиделась мне во сне, изрядно рассмешив наутро. Так я воспринимал ее сначала – с улыбкой. Это потом уже она превратилась в кошмар.