Как хорошо ему было с Санчей в ту ночь, они ушли в ее покои, и ласки его были такими нежными, будто адресовались любовнице. Он не сказал ей ни единого грубого слова с тех пор, как они вернулись в Беркхамстед. Только теперь его прорвало – но, слава богу, не на нее. На этот раз гнев обрушился на его брата.
– Девяносто евреев! И некоторые из них – богатейшие торговцы в Линкольне. Если суд признает их виновными, Генрих конфискует их земли и имущество. А в чем они обвиняются?
– В ритуальном убийстве, мой господин, – отвечает юноша. – Говорят, они каждый год распинают христианского мальчика и пьют его кровь.
– Глупости, – ворчит Ричард. – Генрих передал мне еврейские налоги в счет своего долга, но теперь ему не хватает доходов, и он хочет эти деньги вернуть. Интересно, кто сочинил эту сказку про распятие?
– А по-моему, звучит правдоподобно, – говорит Санча. Авраам всегда по-особому смотрит на нее, когда она после молитвы выходит из церкви с крестом на шее и четками в руках. Ей представляется, как он заманивает бедного мальчика к себе и делает с ним нечто ужасное, потому что тот христианин.
– А самое невероятное – это что люди верят подобным байкам. – Ричард сердито смотрит на покрасневшего гонца. – Ты знаком хоть с одним евреем? Это образованный народ. Большинство из них мыслители и болтуны. Но уж точно не убийцы.
– Я знаю нескольких евреев, – говорит Санча. – Да, они любят поговорить. Но не забывай, что они убили Иисуса.
– И все равно история звучит сомнительно. Несомненно, ее из жадности состряпали те, для кого евреи представляют собой прибыльную цель. – Он снова садится. – Пожалуйста, попроси короля отложить слушания по этому делу до моего прибытия. Завтра утром я уезжаю в Лондон.
Посланник кланяется и уходит, но в зал входит другой – постарше и в богатом облачении.
– Мой господин, я принес печальную весть. Предложенный папой римским кандидат на германский трон Вильгельм Голландский тяжело заболел.
– Он твой друг, Ричард? – спрашивает Санча.
– Если умрет – то лучший друг на свете. – Ричард с горящими глазами потирает руки.
Он вручает вестнику кошелек монет и посылает его в бани, потом вскакивает и, пританцовывая, ведет Санчу вниз по ступеням, а потом кружит по полу.
– Да уж, печальная весть! Еще миг, и Германия будет моей, дорогая. И ты будешь моей королевой.
– Я – королевой? – смеется она. – Надеюсь, в раю.
– Тебе не придется ждать так долго, моя киска. – Он хватает ее за руки. – Санча, я знаю, на что ты способна. Я видел тебя в Париже, как ты ошеломила всех баронов.
Флиртом, хочется ей сказать. В конце концов, это были французы. Он кружит ее, то отпуская от себя, то притягивая ближе. От него пахнет дровяным дымом и лаймом. Его глаза сияют.
– Мы будем королем и королевой германцев. Или римлян, как некоторые их называют. По мне, предпочтительнее римляне.
– Но Римской империи больше нет, а Германия процветает.
– Вот об этом я и говорю, – ухмыляется он.
– О падении Римской империи?
– Нет, что ты! – Он притягивает ее к себе и обнимает за талию. – Ты умная женщина, Санча. Ты много знаешь обо многом. Но чтобы сиять, тебе нужна уверенность в себе.
– Я люблю разговаривать с тобой, Ричард.
– Германцы тебя полюбят. Мою очаровательную королеву.
Санча берет его под руку и улыбается. Ей нравится возбуждение на его лице, как пламя в камине. Он ведет ее обратно по лестнице на второй этаж, где ее платье метет по выложенному голубыми и золотистыми плитками полу – как во дворце султана в Утремере, говорит Ричард, где пол был подобен причудливой мозаике разных ярких цветов. И это тоже ей нравится в нем – его страсть пробовать все новое.
Они идут в ее покои, он укладывает ее в постель, гладит кожу, целует в щеки, в шею, в плечи. Она смотрит на балдахин над кроватью и представляет себя королевой: всегда на людях, любое ее движение замечают, произнесенное слово записывают, каждый час наполнен делами. Она наблюдала за Маргаритой и Элеонорой при французском и английском дворе. И много раз благодарила Бога за свою тихую жизнь, более уютную и спокойную, чем у них, – так как Ричард богаче королей, – и не обремененную короной на голове. Ей хотелось стать королевой лишь у Господа.