Элеонора
Парламент взбесился
Оксфорд, 1258 год
Возраст – 35 лет
Она старается не смотреть, как дядя Томас ковыряет в деревянной тарелке некогда певчих птиц, которые, правда, костлявы, но для голодной королевы выглядят весьма аппетитно.
– Я конченый человек, Элеонора, – говорит он, разминая холодную картошку в загустевшем коричневом соусе. – Мои тюремщики жестоко пытали меня. Сколько в людях зверства! И у меня осталось мало желания править ими.
– Как и аппетита.
Она думает, что слуги сделают с этими объедками. Раньше отдали бы на псарню, но нынче собакам так не везет. В последнее время им достаются только кости, а тарелки хозяев слуги вылизывают сами.
– Я не пробовала мяса две недели.
Она слышит в своем голосе упрек, но ничего не может поделать.
– К голоду привыкаешь. – Он передает ей тарелку, и она набрасывается на объедки, как бедная несчастная псина. – Этот голод оказался тяжел для тебя, – говорит дядя, когда она заканчивает.
Элеонора смущенно смеется, смакуя последнюю каплю соуса на тарелке.
– По крайней мере, я наконец сбросила вес, что набрала с Катериной.
Три года в этом мире, а теперь от дочери не осталось ни следа.
– Когда она умерла, бедняжка? Шесть месяцев назад? А ты все носишь траур?
– Она была радостью нашей жизни. – Элеонора берет у него носовой платок и вытирает слезы. – Ты бы полюбил ее. Все ее любили.
– Слуги, которые поселили меня в этих покоях, замечали, что дворец после ее смерти стал безрадостным. Они говорили это с неодобрением.
– Я должна беспокоиться о мнении слуг? Ты что, дядя?
– Мнение подданных важно.
– Когда они побудут в моей шкуре, я с радостью выслушаю их мнение.
– Лишь немногие имеют привилегию побыть в этой шкуре. А мнения остальных не важны?
– Что они знают об управлении государством? – Она встает и отодвигает стул. – Меня осаждают критики, и все они невежды.
Симон де Монфор свою личную неприязнь к ней и Генриху превратил в публичную вендетту. Он критикует их «излишества» на каждом собрании баронов и сетует на привилегии для «иностранцев» – не только Лузиньянов, но и из Савойского дома. Неважно, что ее дяди бессчетное число раз приносили выгоду Англии. Дядя Питер собрал средства на подавление восстаний в Гаскони и устроил женитьбу Эдуарда на Элеаноре Кастильской. А теперь дядя Томас, спасенный из заточения, сможет наконец заплатить деньги, чтобы посадить Эдмунда на сицилийский трон. Если Ричард станет следующим римским императором Священной Римской империи, Англия будет самым влиятельным королевством в мире – гораздо могущественнее Франции. И все благодаря ее «чужакам»-дядям.
Однако Симон печется только о своих землях, своих замках и наследстве для своих сыновей. Он поклялся, что не даст Генриху ни дня покоя, пока тот не выполнит его требований о деньгах и землях. Неважно, что не он один их требует.
– Теперь он жалуется, что Генрих отдал папе налоги, которые копились для похода в Утремер, – говорит она. – Мы думали, это превосходная идея. Таким образом, не понадобятся налоги с баронов на сицилийскую кампанию.
– Но бароны не оценили это?
– Бог знает, о чем они думают, – говорит влетевший в комнату Генрих со своим обычным окружением – Уилья-мом де Валенсом, дядей Питером, Джоном Монселлом и Эдуардом, у которого снова воспаленные глаза. – Но с сегодняшнего дня мы знаем, что думает Симон.
Элеонора встает, чтобы обнять сына, которого не видела несколько недель. Он был в Уэльсе, показывал невесте свои замки.
– Симон думает, что мир вращается вокруг него, – говорит Элеонора и шепчет сыну: – Ты высыпаешься, Эдуард?
Тот вздрагивает и отводит свои воспаленные глаза. Как бы ей хотелось отделить его от этих диких юнцов, с которыми он кутит последние дни: от бездумного Генриха Германского, от безжалостных сыновей Симона де Монфора, от ленивых кузенов Лузиньянов, от необузданных сыновей баронов Валлийской Марки.
– Монфор хочет, чтобы мир вращался вокруг него.
Джон Монселл шагает по комнате, Генрих располагается на кровати, а остальные, включая Элеонору, усаживаются на стулья.
– Он усердно работает над тем, чтобы другие так думали, – выпаливает Генрих.