Элеонора смеется. Жаль, что не она предложила этот налет на Храм, его гениальный и дерзкий замысел принадлежал Эдуарду. Без этих сорвиголов, в том числе Генриха Германского, которые его только отвлекают, он становится замечательным принцем, дерзким, отважным и ловким. Когда-нибудь он станет прекрасным королем. Возможно, в свое время посмотрит в зеркало и увидит влияние матери.
– Речи Симона о «чужаках» возбуждают народ, – говорит Элеонора. – Теперь у простолюдинов есть кого презирать – кроме евреев.
– Не спеши смеяться, дорогая, – замечает Генрих. – Ты слышала об их новых требованиях? Они хотят, чтобы все английские замки вернули исконным англичанам. – Он вынимает пергамент и разворачивает его, щурясь на неразборчивый почерк Симона.
– А как же Лестер? Симон откажется от него?
– Все чужаки должны быть высланы из страны, кроме тех, которым позволят остаться.
– Боже, какой абсурд! – Элеонора проходит через комнату и смотрит из окна на море страдания внизу, на бедных лондонцев, думающих, что лицемер Симон де Монфор им поможет. – Генрих, с нами Сен-Поль со своими людьми, и они полностью нам преданы.
Сен-Поль немножко влюблен в Элеонору и сделает все, чтобы заслужить ее благосклонность. В свои сорок она не утратила обаяния.
– Кажется, ты любишь энергичные действия. – Глаза Генриха глядят настороженно.
– Раньше мы умиротворяли Симона, но потом он опять брался за старое. Теперь мы должны утихомирить его навсегда.
Ричард бледнеет. Элеонора понимает, что он думает о своем сыне во французской тюрьме. Как сторонника Симона, его не выпустят, если разразится война.
– Если Симона убить, он обретет образ мученика, – говорит Ричард. – Мертвым он станет значительнее, чем сейчас живой.
Генрих вздыхает, сворачивает пергамент и прячет обратно под одежду.
– Ричард прав. Мы не можем убить Симона и не можем его игнорировать. – За окном поднимается шум, будто там услышали слова короля. – У нас нет другого выбора, как начать с ним переговоры.
– Переговоры? – От взмаха Элеонориной руки на пол падает ваза и разбивается. – На наших сыновей нападают, а ты хочешь переговоров?
– Да. Для их же безопасности. – Генрих подходит к окну и смотрит на беснующуюся толпу.
– Ради бога, Генрих! Мы вели переговоры и разбирательства в суде, были решения на самом высоком уровне, и все в нашу пользу. Симон как дворняжка, вцепившаяся нам в горло, – не хочет отпустить, но боится, что мы тоже его укусим. Я говорю: давай укусим!
– Он муж моей сестры. Когда-то он был нашим другом.
– Он предатель и наш враг. Его нужно остановить.
– Но он друг короля Людовика, – возражает Ричард. – Если мы причиним ему вред, испортятся отношения с Францией.
– Ты вечно стремишься к миру, Ричард. Особенно когда твой сын в стане врагов.
Его глаза омрачаются.
– Ты своим женским сердцем должна понять мое желание защитить его.
Опять женское сердце! Как будто у женщины только сердце и никаких мозгов.
– Когда у меня двое сыновей осаждены и сражаются за свою жизнь и будущее Англии? Мое «женское сердце» приказывает мне сражаться за моих сыновей. Что я и собираюсь делать.
Она швыряет платье, которое вышивала, – бесполезное, глупое занятие, полнейшая чепуха – и с вызовом смотрит на мужчину, которого любила почти тридцать лет. Его набрякшее веко дергается. Постаревшее лицо начинает обвисать. Что она собирается делать? – спрашивает он.
– Я собираюсь присоединиться к Эдуарду в Виндзоре. Ему нужна поддержка, Генрих, а не эти бесконечные колебания. Это и его королевство. Пойдем со мной!
Она протягивает ему руку. Но он не берет ее.
– Сегодня я послал нашим сыновьям указание сдать замки.
– Генрих, нет!
– Это королевство тяжело больно. Возможно, умирает.
– А все из-за Симона. Уничтожь его – и уничтожишь болезнь.
– Он как горгона Медуза, – говорит Ричард. – Отсеки ему голову – вырастет две.
– Полная чушь, и я устала от нее! – Она обращается к Ричарду с раздраженным вздохом: – Со своими предсказаниями судьбы ты похож на кричащего осла. Симон де Монфор не Медуза, а всего лишь наглый смерт-ный, и убить его не труднее, чем любого другого.
Ричард посылает Генриху тусклую улыбку:
– Разве я не говорил, что у нее женское сердце?
– Да, и благодарю за это Бога, – отвечает Элеонора. Их сочувствующие взгляды говорят ей, что Генрих и Ричард не будут бороться, что они решились на примирение. – И сейчас, увы, вижу перед собой слабый дрожащий орган, который называют мужским сердцем.