От крика Жизели занесенная для очередного удара рука конюха замирает; теперь поражен он. Маргарита подбегает к нему, выхватывает кнут и начинает хлестать его по голове.
– Сейчас же освободи короля и приготовься к виселице! – рычит она.
Он достает из-за пояса длинный нож и одной рукой обрезает веревку, а другой поддерживает Людовика, пачкая свой камзол королевской кровью, затем укладывает короля лицом вниз на солому.
– Теперь уксусу, – бормочет Людовик, прежде чем лишиться чувств.
– Обычно он переносит это легче, – оправдывается конюх. – Вы пришли в неудачный день, госпожа.
Маргарита велит прикрыть наготу короля и требует от краснолицего конюха объяснений. Что тут происходит?
Он удивленно смотрит на нее:
– Вы не знали?
Не знала – чего? Он отводит глаза, проводит красной от крови рукой по своим длинным волосам.
– О бичевании короля.
«Бичевании короля»? Маргарита велит повторить эти слова, потом еще раз, словно он говорит на иностранном языке. Чтобы удостовериться, что этого языка она не знает.
– По чьему приказу? – спрашивает она, думая о Бланке.
– По чьему? По королевскому, – отвечает конюх.
Поняв, что королева ничего не знает, он приходит в себя. Качает головой и не может до конца поверить, что она правда оставалась в неведении. Он думал, всем при дворе известно о ежедневном бичевании короля.
– Иногда его духовник орудует кнутом, иногда я – с одобрения королевы-матери. Она говорит, что это очищает Его Милость от грехов.
Из-под одеяла Людовик слабым голосом зовет конюха и просит:
– Уксусу…
Конюх достает из кошеля на поясе пузырек, мочит уксусом губку и подходит к королю.
– Нет! – кричит Маргарита.
Он протягивает губку ей:
– Моя госпожа желает сделать это сама?
– Смочить раны уксусом? Боже, какая мука! У тебя нет сострадания?
– Уксус не для ран, а для губ, моя госпожа.
Маргарита выхватывает у него губку и пузырек и швыряет на пол, перед глазами у нее все плывет.
– Одень его, – велит она конюху, – и отведи в его покои.
Жизель снова кричит, прося подождать ее, но Маргарита, с хрустом топча замерзшую траву, бежит через зимний мертвый сад в замок, прямиком в детскую. Там она обнаруживает Бланку. Та сидит в кресле с маленьким Людовиком на коленях и читает ему из детской Псалтыри, хотя он еще толком не начал говорить.
– Отдайте моего сына, – требует Маргарита.
Она хватает его с коленей Бланки и обеими руками прижимает к себе. От Лулу пахнет медовым пирогом и молоком, а его толстые щечки мягки, как подушечки.
– Мама! – весело кричит Изабелла и бежит обхватить ее за ноги. Маргарита садится на стул и позволяет ей влезть на колени, вдыхая детскую пудру и примочки – запах невинности.
Бланка встает:
– Что с тобой? С ума сошла?
– Не я! – Маргаритин смех действительно звучит маниакально, даже для ее собственных ушей. Лулу плачет.
За дверью слышатся стоны Людовика и тихие увещевания конюха:
– Ну, еще несколько шагов, Ваша Милость. Нет, сегодня не будет уксуса. Ваша супруга запретила.
Маргарита испепеляет взглядом Бланку, а та, поняв, что случилось, сверкает глазами:
– Людовик – самый благочестивый человек в королевстве. Когда-нибудь его признают святым.
Маргарита зовет няню.
– Мы с Лулу закончили наше чтение, – говорит Бланка, и Дениза забирает ребенка. Когда она уходит, Маргарита поворачивается к свекрови:
– Королева-мать, пришла пора вам уехать.
Бланка изгибает нарисованную бровь:
– Теперь во дворце ты приказываешь мне?
– Нет, я велю вам его покинуть.
– Вот как! – презрительно смеется она. – Ты здесь самая главная и могущественная?
– Вы достаточно навредили моей семье. Более чем достаточно.
– Когда учила моих детей благочестию? Тебе оно тоже бы не помешало. Я все жду свидетельства твоей «приятной веры».
– А что приятного в этих ваших постах, муках и самоистязании? – повышает голос Маргарита.
– Конечно, даже сторонники катаров чувствуют сострадание к мукам Господа.
– А у вас есть сострадание к собственному сыну? Впрочем, вы не проявили сострадания и к его отцу.
Рука Бланки взметнулась к горлу. Смех, безумный и визгливый, как сигнал тревоги, прозвенел только для Маргариты. Что она наделала? Такое чувство, будто она копила деньги для особой покупки, а потом проиграла их в кости. Только это не игра в кости. Да, это игра, но другого рода: не кости, а скорее шахматы, и она не проиграла, и не проиграет. Бланка не испортит ее детей, как испортила своих.
– Не знаю, о чем это ты, – говорит Бланка, вновь обретя голос.