Как Уильям Фолкнер.
В молодости Кундера хотел быть скульптором или художником — он прекрасный график. Публично, правда, никогда рисунков не выставлял, хотя иногда предлагал свои работы в качестве иллюстраций к собственным произведениям. Кундера мог бы стать и композитором, потому что его отец, ректор Академии музыкальных искусств, дал сыну прекрасное образование пианиста. Кундера даже написал несколько классических произведений, от которых впоследствии отрекся, так же как и от своих ранних, «незрелых» литературных опытов. Пражский журнал «Магазин днес» порекомендовал исследователям творчества Кундеры: «Читать ранние стихи Кундеры полезно для того, чтобы избежать искушения писать о нем как о молодом человеке с головой мудреца». Есть у Кундеры и еще одна профессия: он великолепный, по отзывам учеников, знаток истории и теории литературы, с многолетним опытом преподавания в знаменитой Пражской академии изящных искусств ФАМУ и во французских университетах.
Но, по всему судя, Кундеру в жизни давно интересует только одно: его личное литературное творчество. Из всех своих многочисленных талантов он выбрал писательский, причем талант письма на чужом языке. Через десятилетие после отъезда в эмиграцию, в 1986 году, он, давно признанный литературный мастер, объявил себя французским писателем. Завистники говорили: чешский язык Кундеры обеднел, жаждущий славы автор якобы в основном заботился о том, чтобы его было легче переводить. Но те, кто симпатизировали Кундере, указывали на его старые романы и возражали: простота языка позволяет ему точно передавать образы.
Точность, вернее неточность, все и решила. Инструментарий чешского языка, посчитал Кундера, не годится для эстетики его творчества, а французский как раз дает богатство нюансов и точность образов. Другой писавший на неродном французском языке автор, Сэмюэл Беккет, точно так и сказал однажды: «Писать по-французски — означает располагать большей творческой сосредоточенностью на точности понятий». Кстати, когда в середине семидесятых Кундера уезжал из Праги в Ренн, он весьма средне говорил по-французски. Сейчас, как свидетельствуютлитературоведы, его язык исключительно богат, хотя говорит он по-прежнему с акцентом. Давным-давно вот с этим самым акцентом он заметил: «Когда я говорю по-чешски, слова плывут сами собой. Когда говорю по-французски — не тут-то было». Свое отношение к французскому он сравнил с любовью четырнадцатилетнего мальчика к Грете Гарбо: кинозвезда недостижима, а потому любима еще больше.
Главным сотрудником «собственной тайной службы Кундеры» вот уже больше сорока лет остается его вторая жена Вера Грабанкова (первый брак писателя оказался эпизодом), его взыскательный критик, ассистентка и литературный агент. В Чехии книги Кундеры выпускает только одно издательство — «Атлантис». Писатель лично проверяет редактуру всех своих книг, причем переводить себя с французского не позволяет: «Видеть, как кто-то другой делает перевод моей книги на мой же язык — бессмыслица». Парадокс в том, что чехам, которые хотят познакомиться с французским периодом творчества своего знаменитого соотечественника, не остается ничего другого, как последовать совету, который Кундера когда-то настойчиво давал студентам: учите иностранные языки.
Похоже, всю жизнь Милан Кундера жил только так, как считал нужным, и делал только то, что считал правильным. Он — вечный диссидент, а потому врагов и недоброжелателей у него примерно столько же, сколько обожателей и поклонников. В далекой уже молодости, в памятные для Чехословакии шестидесятые годы, Кундера не занимался политикой, однако тогдашний президент ЧССР Антонин Новотны называл его «одним из главных творцов идеологии, которая проявилась в антисоциалистической деятельности Союза писателей». После поражения Пражской весны Кундера затеял дискуссию с Вацлавом Гавелом о смысле реформ: первый считал, что какой-то смысл в этих провалившихся реформах все-таки был, а второй это начисто отрицал. Кундера сгоряча обозвал Гавела «скептическим интеллектуальным святошей». Помирились они почти четверть века спустя, для этого потребовалось, чтобы Гавел публично признал: Кундера был прав. Когда власти социалистической Чехословакии лишили Кундеру гражданства, он, вопреки ожиданиям многих, отказался участвовать в диссидентском движении. Злопамятные правозащитники не простили: самую знаменитую книгу Кундеры, «Невыносимая легкость бытия», они провозгласили «китчем эмигрантской литературы», обвинив писателя в коммерциализации трагической чехословацкой реальности. Припомнили и рекламный лозунг в книжных магазинах: «Роман о любви на фоне русских танков». Кундера действительно с умом использовал успех, выпавший на его долю после выхода в свет книги, и особенно — после экранизации романа в Голливуде, хотя Нобелевская премия в области литературы, на которую он дважды претендовал, так и остается мечтой. Теперь Кундера воюет с французскими критиками, расплачиваясь за обретение второй родины. Вот что писала о нем парижская «Ле Журналь»: «Может быть, он больше удивлял нас как диссидент из коммунистической страны. Как и хотел, Кундера стал французским писателем. То, что он пишет, похоже на все остальное. Он француз, и это делает Кундеру скучноватым».
Но Кундера предпочитает строить свою единственную жизнь так, как это интересно ему самому, а не всем. Как живут герои его книг — все сплошь диссиденты если не в политическом, то в духовном, сексуальном, социальном, моральном, черт знает каком еще смысле. Он хочет оставаться человеком-фантомом, предлагая ценителям своего творчества обожествлять Загадку Кундеры, как четырнадцатилетний мальчик обожествляет недоступную Грету Гарбо.
ЛЕТО. ЮГ
Подается с маслинами
Начала и корень всякого блага заключены в удовольствии желудочном, и от него же исходит как мудрость, так и вздор.
Эпикур прав.
Конечно же прав, он прав вне всякого сомнения. От «желудочного удовольствия», которое доставляют пригоршня каламатских маслин, ломоть еще теплого хлеба и кувшин отдающего сосновой смолой вина-ретцины, вздора исходить не может. И греки не стали бы детьми великой цивилизации, не впитай ее культура изысканное в силу своей логики, тонкое в силу своей простоты отношение к трапезе. Именно эллины назвали пир симпозиумом, это они первыми сказали: цель еды — парадоксальная игра со вкусами.
За последние двадцать веков, если не учитывать турецкого влияния, греческая кухня мало изменилась. Да и Греция, сверимся с древними летописцами, все такая же — страна немного волнистого бело-голубого моря, чуть линялого бело-голубого неба и слегка голубоватого грубого камня. Скудная земля и палящее солнце дарят скромные плоды, не лишенные, впрочем, ни качества, ни разнообразия. Греки и тогда и теперь чтят три натуральных продукта: хлеб, вино и маслины. Вокруг маслины, вокруг оливкового масла, вокруг оливкового дерева и масличной рощи вращается эллинская гастрономическая вселенная.
Для консервирования незрелых плодов отбирают оливки максимального размера светло-зеленого или зеленовато-желтого цвета. Несозревшие оливки давят тяжелым предметом, стараясь не разбить косточки. Давленые зеленые оливки кладут в посуду с водой, добавляют дольки лимонов и ореган, четыре дня спустя заливают рассолом.