Стряслось это на маршруте "Москва-Саранск". Мрачный мраршрут - не потому, что рейс ночной, а потому, что из города, откуда замечательно уезжать, в республику, откуда восхитительно возвращаться. Россия вдоль железной дороги почти всегда выглядит так, словно та дорога ведёт в ад, но когда она ведёт в Мордовию, набитую зонами заключения, так оно, в общем-то, и есть. Из числа пассажиров выделялись нагруженные баулами женщины с опухшими глазами, а также самые разные с виду люди, часть которых, кажется, неуютно чувствовала себя без звёзд на плечах, обнаружив звёзды у соседей на коленках.
Отъехав от станции едва на полчаса (я и чай не успел разнести), состав резко дёрнулся, словно от срыва стоп-крана, но затормозил плавно, как перед светофором, а под конец остановился рывком. Что такое? Выглянул на улицу: справа лес, слева лес, ни черта не видно. Вдруг по цепочке (от проводника к проводнику) передали: закрутить штурвалы (ручные тормоза в тамбурах), проводникам хвостового вагона выставить ограждение, а мужчинам идти в штаб. Мужчин в бригаде было трое: ПЭМ - вечно пьяный, вечно злой, наш механик поездной, я и ещё один парень, чуваш. От штаба всей компанией, к которой присоединилась начальник поезда, двинулись к локомотиву. ПЭМ был мрачен - уже знал, в чём закавыка, но нам не говорил, а начальница, посмеиваясь, сказала: "сами увидите". Захватив бандуры ручных фонарей, мы спустились из головного вагона, подошли к морде тепловоза и увидели - поперёк рельса лежал здоровущий мужик, разбросав руки (не в буквальном смысле). Мёртвый, конечно. Перед столкновением машинист сбросил скорость, но человека это не спасло, более того, труп не откинуло на обочину силой удара, и не затянуло под состав, как происходило обычно. Вместо этого злосчастный мертвец зацепился за скотоотбойник. Машинист, как я понял, пытался остановиться в нормальном режиме - состав выходил из-за поворота, к тому же путь шёл под уклон - надеясь, что труп повисит, пока мы пройдём неприятный участок, но у покойника был явно несчастливый день и в последний момент он сорвался под колёса. И застрял! Колесо перепахало часть пуза, остальное придавило.
Помеха движению была налицо, труп следовало убрать, но он засел крепко. Машинист, зараза, заниматься этим отказался, сославшись на то, что едет без помощника и покидать кабину не имеет права. Как я выяснил позже, таких машинистов не больше четырёх десятков на всю страну - видимо, нам повезло. Я слабо знаком с регламентом действий локомотивной бригады, но твёрдо уверен, что в инструкции проводника об уборке трупов вообще ни слова. Однако, подводить начальника, хорошую тётку, не хотелось, необходимо было действовать. Схватив труп за руки, попытались его выдернуть - не пошло. Подёргали за ноги, кое-как раскорячившись под ходовой частью, и тоже безрезультатно. Времени было чуть, с отрывом в полчаса за нами шёл товарняк, а потом ещё один пассажирский. Никаких рабочих, специализирующихся на решении проблем со жмуриками, поблизости не наблюдалось. Помеху надо было ликвидировать, но основательно прижатое тело (какие-то ткани наверняка были защемлены между гребнем колеса и рельсом) не желало покидать место дислокации... решено было достать труп частями - разорвать его по линии разреза, начатой колесом, и вытянуть сначала верхнюю часть, затем нижнюю.
ПЭМ принёс лом, примерился и... в следующее мгновение произошло несколько событий: ПЭМ хрястнул ломом в живот трупу, изо рта покойника выплеснулась струйка тёмной жидкости,и одновременно фонтан некой жидкости ударил изо рта чувашского коллеги. Секундой позже, мы переглянулись с начальником и расхохотались. Эта сцена навсегда останется в памяти: ночь, ПЭМ с окровавленным ломом, блюющий парень, смеющиеся мы и мертвец у наших ног. И машинист, хладнокровный человек, в эту минуту высунул голову из кабины с напутствием: вы там, дескать, аккуратнее давайте, мне ещё трещин в колесе не хватало.
Ослабший коллега был отправлен к себе, а ПЭМ взялся за работу. Вскоре стало ясно, что для такой задачи уместнее был бы топор, дело шло туго. На выдохе механик обдал меня запахом коньяка и со словами - крепкий, мол, мужчина попался (осталось непонятным, пошутил он или всерьёз прокомментировал жилистость трупа), передал инструмент мне. Начав довольно резво и сразу пробив пару внушительных брешей в чужом теле, я быстро сдулся, силёнок не хватало. Поэтому махать ломом продолжил ПЭМ, а мы с начальником раз за разом брали труп за конечности и со всей мочи тянули на себя. Казалось, время бежит очень быстро, и мы ни за что не успеем. Лом покидал тело с хлюпаньем, луна в небе была бледна, словно её мутило, я курил сигарету за сигаретой. Наконец, поддавшись нашим усилиям, верхняя половина тела с воодушевляющим треском отделилась, вывалив месиво мокрых кишок, и мы победно заулыбались. Чтобы вытянуть оставшееся, лом не понадобился, но пришлось поползать под локомотивом.
Когда я описал произошедшее приятелю-машинисту, он недоумевал, почему же не оставили труп на обочине. А я не имею понятия! Ни малейшего, как и о многом другом. Вся работа поездной бригады представляется мне соревнованием в некомпетентности в режиме вечного аврала: то есть проводник либо не знает, почему оказался в заднице, и беспокоится о причине, либо знает и плюёт на это - задница-то вот она, и надо как-то выбираться...
В общем, покойника мы не оставили и довезли до станции в нерабочем тамбуре хвостового вагона. Так что если вы как-нибудь ехали в хвосте и не могли выйти в курилку - возможно, за дверью лежало чьё-то холодное тело. Сгрузив останки, я вздохнул с облегчением, но едва шагнул в вагон, как проводница испустила вопль: "Ноги!!!" - и в моей голове возникла пугающее видение половины трупа, забытой на перегоне. Обернувшись, я перехватил её наполненный ужасом взгляд и, проследив его, уставился на собственные ноги, за которыми по ковровой дорожке тянулись кровавые следы. М-да, некрасиво получилось, ведь перспектива чистки ковра страшнее, чем груда мертвечины рядом.
До сих пор, мысленно возвращаясь к событиям той ночи, неизбежно начинаю смеяться. Может, это нервное?.. Да нет, не думаю. Поводов для веселья у проводника всегда полно, такая уж это работа. Приятно вспомнить.
Часто бывает: идёшь за романтикой, а колешь лёд и таскаешь трупы, что вновь и вновь подтверждает, вопреки Экклезиасту - то, к чему тянется душа, всё-таки лучше зримого очами. А колоть лёд можно с душою, в чём я убедился, подвизавшись дворником в Ярославле. В этом городе училась одна славная девушка, снимавшая квартиру на пару с подругой, с которой мы не сошлись темпераментами - желая видеться с одной и не пересекаться со второй, я начал искать иное обиталище. Зимой выбор был невелик, и разведка привела в ЖЭК. Тамошние тётки с удивлением вертели московский паспорт, взирая на мою очкастую физиономию. Смотрины сопровождались комментариями, типа: "чё тощий-то такой?" и "да он же лопату не подымет!", но закончились успехом. Требовалось лишь купить трудовую книжку, хотя принести её разрешали позже. По зарплате были обещаны копейки, из которых десятина в месяц отбиралась на оплату койко-места. Жильё соответствовало худшим опасениям: угрюмый подвал жилого дома. Сырые стены были местами убраны коврами (с помойки), а границы "комнат" очерчивали развешанные простыни. Прежде, чем лечь спать, требовалось потопать ногами, дабы выгнать из-под тахты возможных крыс. Но это было всё же лучше, чем квартира одного московского товарища, у которого перед тем, как зайти в ванную, следовало с размаху шваркнуть дверью, чтобы осыпались тараканы с потолка. Делить же подвал предстояло с интернационалом, существующим в традициях социалистического общежития - пьющим хохлом Коляном, богомольным узбеком Шади и меланхоличным таджиком Адилом, который жил с тем же выражением лица, с каким спал. Колян был аборигеном подвала, несколько поколений коллег, родом из южных республик, успели устроиться, отправить денег семье и уехать, так и не увидев его трезвым; Шади пять раз в день совершал намаз и по каждому случаю читал неподходящую сутру; выражение лица Адила менялось на удовлетворённое, лишь когда он пукал... всем нам предстояло как-то уживаться, мирясь с недостатками друг друга. Но это были мелочи жизни, будничная суета, отступающая перед незамутнённой романтикой противостояния фронту метеоосадков.