Снега, снега, снега... А ночь долга,
и не растают никогда снега.
Снега, снега, снега... А ночь темна,
и никогда не кончится она.
Устал, как загнанная лошадь. Перед рассветом вспомнил, что в термосе оставался чай, но из запрокинутого сосуда в рот вывалилась ледяная шуга с чаинками. Закинуть рюкзак на плечи не удалось, я слишком обессилел, а едва отпустил лямку, бесноватый ветер уронил его и покатил кувырком. "Зачем так делать, твою мать, веди себя нормально!" - вымотанный, я заговорил с поклажей. По стечению обстоятельств, при себе имелось двести грамм крепкоалкогольного бальзама, вкус которого и без того был на любителя, а на морозе приобрёл непередаваемую мерзость. Прекрасно зная, что на холоде пить не стоит, я глотнул, и по венам, казалось, начинавшим похрустывать, прокатился жар, телу вернулись силы, и надев рюкзак, я бодро зашагал к городу. Проникаешься уважением к механизмам, сформировавшим бренную оболочку Homo sapiens, сознавая, сколько напастей мы способны вынести. Утром я вошёл в Омск.
Но в Тюменской стороне с лесом обстоял порядок. Смешанный сосново-берёзовый, в котором мне предстояло ночевать, с достоинством хранил красоту. В эпоху цифровых сигналов, когда туристы поголовно стали фотографами, нужно забраться к чёрту на кулички, чтобы наблюдать окружающее без скачущих по нему фигурок с фотоаппаратами - со стороны кажется, что устройства их поработили, принудив слоняться повсюду и показывать девайсам лучшие уголки нашей планеты. Зачем, для захватнических планов?.. Если так, то я чист перед человечеством, ибо запечатлеваю виденное мысленно.
Из нетронутого снега устремлялись в небо высоченные черно-белые и оранжево-коричневые стволы. Если вглядываться вдаль, в сплошной стене деревьев можно было вообразить картину в стиле магического реализма: стада зебр и жирафов, над которыми вьются сороки и малиновки. В таком живописном местечке и умереть не жаль. Оптимистично настроенный, я взялся за установку нодьи. Не вдаваясь в детали, нодья - вид таёжного долгоиграющего костра, который не горит, а тлеет по всей длине сухих брёвен, водружённых друг на друга. До того сооружал оную раз, и то в межсезонье, поэтому теперь повозился вдосталь. Пока в потёмках свалил дерево да совершил, что требуется, запарился так, что мог бы топить лёд лбом. Больше трёх часов трудился, а мороз крепчал. Когда защипало нос, я укутался по самые глаза, а когда нодья занялась, мои ресницы обледенели и при моргании осязаемо ударяли по нижним векам. Разведя огонь, умостился на ворохе лапника левым боком к теплу. Правый тотчас захолодило. Повернулся спиной, вскоре занемели колени. Нодья грела отменно, но только с одного фланга, и сносного положения занять не удавалось. Ворочаясь, я вдруг обратил взгляд к небу и замер. Звёздный, необыкновенно ясный, невиданный простор раскинулся над лесом, в котором тлел мой костёр. Стояла исключительная тишина, и только кора деревьев шуршала, потрескивая на морозе. Ради таких моментов есть смысл жить.
Шепот звезд в ночи глубокой,
Шорох воздуха в мороз
Откровенно и жестоко
Доводил меня до слез.
Призрак Шаламова возник в темноте. Я поднялся и молча принялся за новый костёр. Ночь была кромешная. Вторая попытка далась легче - справился за пару часов. Рухнув на подстилку меж двумя нодьями, закутался в спальник и, размякнув в тепле, подумал, что если костры вдруг потухнут, я уже не проснусь. И с этой успокоительной мыслью задрых. Сквозь дремоту слышался шуршащий треск древесной коры, лопающейся от мороза, и какое-то глухое, еле уловимое позвякивание. Недоумевая, что здесь может звенеть, я намертво отрубился.
А поутру загадка разрешилась. Протёр глаза вовремя - первая нодья прогорела до золы, от второй осталась гряда углей, на которых, сметённых в кучу, удалось приготовить завтрак. Уже рассвело и явно потеплело, обрадованный, я отошёл по малой нужде и легонько задев кусты, распознал знакомый звук - его, при соприкосновении, издавали ветки, обледеневшие после недавней оттепели. Вдобавок, лёд держался некрепко и опадал от слабого удара, требовалось совсем ничтожное усилие, и я обсыпал несколько веток, пробуя воссоздать звон. А ночью ветра не было - лишь на самой вышине колыхались кроны сосен, и чтобы звук оттуда достиг земли, была необходима совершенная тишь.
Я тогда лишь только дома,
Если возле - ни души,
Как в хрустальном буреломе,
В хаотической глуши.
Вот и мне случилось побывать в хрустальном буреломе, но в остальном эта история каторгу не напоминала, ведь не несла ни капли печального, напротив, сохранила о себе очень светлое впечатление, а стих Шаламова вспомнился потому, что он чертовски к месту.
Отправляясь в дорогу в одиночестве, путнику нелишне иметь некое хобби, не требующее значительного инструментария и способное поглотить образовавшиеся часы ничегонеделания. Кто-то изучает языки, кто-то разговаривает сам с собой, а моим увлечением было зубрить и повторять стихотворения. Отрывки и строки из прошлого неутомимо крутились в мозгах, всплывая на волнах текущего. Впрочем, побеседовать с собою тоже бывало душевно.
И Новый год в Подмосковье был проведён в обществе мёртвых поэтов. Зимний световой день короток, а предновогодний автостоп бестолков - люди, спешащие из города, направлялись к друзьям да родным, и пассажирское сиденье, на которое я мог бы уповать в иное время, было занято членом семьи или грудой подарков. Не диво, что я не успел выбраться из Подмосковья до сумерек. Но до приемлемого леса добрался - не парковое, исчерченное тропинками, скрывающее отбросы под сугробами, редколесье, убогий макет тайги, от сравнения с которым круглый год оскорблённо зеленеют сибирские ели, но и не чащоба медвежьего края. Едва небесная хмурость начала густеть, я сошёл с магистрали, углубился в березняк, протопал пару километров по подмороженному насту и разбил стоянку - когда путешествуешь без палатки, это означает просто расчистить кусочек опушки и собрать ворох дров. Вечерок выдался, что надо: температура застряла около ноля, в воздухе порхал пушистый снег, частокол деревьев надёжно поглощал шум проезжей части, оставшейся позади, и безмолвие нарушало лишь пыхтенье котелка с закипающей водой да хруст горящих сучьев. Сохнущие на рогульках носки дополняли обстановку уюта. Ни зуденья комаров, ни топота полоумных ёжиков, шарахающихся по кустам летними ночами. Настоящий праздник.
Полночь встретил, читая стихи и потягивая из кружки грог с коньячным спиртом.
Звезды синеют. Деревья качаются.
Вечер как вечер. Зима как зима.
Все прощено. Ничего не прощается.
Музыка. Тьма.
Наступивший день я пробродил по лесу, поедая посладчавшую морозную рябину, к ночи развёл огромный костёр и уснул, довольный - идеальный отдых. А второго января неожиданно решил сгонять в Самару к друзьям и, пообедав подмёрзшим оливье, вышел на трассу. Положившая зачин машина подвезла на десяток километров и ушла на посёлок, высадив меня перед поворотом. Впереди дорога горбилась, ощетинившись металлическими барьерами - похоже, это был небольшой мосток. Следовало его пройти, чтобы занять позицию, удобную для стопа. Взобравшись на асфальтовый пригорок, я остановился попить воды. За оградой простиралось мелованное поле, бросающее отсветы неулыбчивому солнцу.
Зима переписывает Россию набело. Подколёсная грязь накрывается ледяной тканью, по которой машины ползут фыркающими утюжками. Обочины, простирающиеся на одну шестую часть суши замусоренным пустырём, не раздражают глаз, смирно озирающих чистоту тянущейся от горизонта равнины, на которой редкие дороги превращаются в разделительные полосы. Русское поле источает снег. Утешительное зрелище. Только перелесок, восставший метрах в двустах да небольшое ярко-красное подвижное пятнышко нарушали равномерность пейзажа, представшего передо мной. Наверное, рыбак топтался у проруби, сторожа поплавок. Хотя, вроде, силуэт был коротковат для рыбака... Поправив очки, я присмотрелся к непонятному и выругался: человек, видимый лишь по пояс, размахивал руками! Поле, живописное гладкой и нерушимой белокипенностью снежного покрывала, оказалось водоёмом, а человек в красном провалился под лёд. Я бросился на помощь, не сообразив, что туда, где проламывается лёд, надо бы подбираться поосторожнее. К счастью, ошибка не стала трагической - женский крик оповестил, что его обладательница влетела не в полынью, а в прорубь, не понятно за каким чёртом сделанную (ближайшая деревня находилась в пяти верстах). Ярким пятном, привлёкшим моё внимание, оказался небольшой рюкзак, который, застряв, не дал туристке кануть в студёную воду с головой, но он же не позволял выбраться, придавив к толстой кромке льда. Распустив лямки, я выдернул груз и бросил на снег, помог женщине вылезти и доковылять до леса.