Она сморгнула, и вдруг ей начало казаться, что линия горизонта стремительно уменьшается. Вот она уменьшилась и потемнела, пока не превратилась в крошечную полоску в луче света, падающем посреди ночного двора. Прохладный ночной воздух заполнил ей грудь. Руки сами собой ощупали себя, словно боясь ощутить под пальцами рыхлые складки. Но нет, это было ее тело, - крепкое, жилистое. Тело женщины, которая сегодня нырнула на сто тридцать локтей в бездну и вернулась живой.
" Нет, - подумала она, глядя на восток, где медленно растворялась в луче света усадьба с красными крышами, - " Если это и была моя восточная судьба, то я не хочу ее. Не хочу прожить жизнь озлобленной старухой. Воистину говорят, что одинаково плохо чересчур низко пасть и чересчур высоко вознестись. Неуемное тщеславие отравляет, точно червь перезревшую сливу! Лучше было бы вовсе не иметь детей, чем все равно потерять их, да к тому же и оказаться в чужом доме из милости!"
Она повернулась на восток. Там, в луче золотистого света, разгоралась заря над лесом крошечных крыш.
" Это город" - подумала Шикибу, - " Настоящий большой город. Мне всегда хотелось увидеть , как люди живут в городах, хоть одним глазком. Кажется, все там удивительно и прекрасно, даже самый низкий сброд. Неужели одна из моих судеб приведет меня в город?"
Она сделала шаг.
***
- А теперь, господа, я с удовольствием представляю вам госпожу Шикибу!
Она мелкими шажками вышла на середину комнаты, резким и властным жестом раскрыла веер. Ее тускло-лиловое одеяние из стелющегося шелка по последней столичной моде было слегка распорото на боках, открывая нижние одежды цвета хаги. Лицо набелено и накрашено, волосы, - ее гордость, - забраны в высокий пучок, украшенный перламутровой шпилькой с большой розовой жемчужиной. Когда-то именно такие жемчужины она собирала со дна...
Музыканты внесли инструменты, и принялись играть. Шикибу начала свой танец. Сегодня она чересур рассеянна, чтобы произвести на зрителей впечатление, но ее мастерства достаточно, чтобы все они ушли довольными. Очевидно, с ней нынче останется вот этот дородный господин, - он так и пожирает ее глазами. Знал бы он, сколько ей на самом деле лет!
Впрочем, гейши не имеют возраста. Ее кожа все еще гладкая и упругая, как у девушки, груди полны, а бедра узки, - еще бы, ведь ей не пришлось носить и рожать ребенка. Жаль, что все так получилось с Асано. Она была сама виновата, отказываясь рожать и принимая для этого специальные травы. Когда Асано об этом узнал, он пришел в бешенство и их любовь, казавшаяся такой крепкой, разбилась на тусячу кусков, как бесценная ваза. Какое-то время они еще жили вместе, словно две осиротевшие тени самих себя. Потом, однажды, на рассвете, Асано вдруг уехал. Шикибу было так стыдно! Насилу наврав родственникам, что едет к мужу, она в одну ночь собрала вещи и отправилась в город. Следом, но не за Асано.
Многое из того, что ей пришлось сделать, чтобы выжить, ей теперь очень не хотелось вспоминать.
Шикибу выгнулась назад, словно перебирая руками струны невидимой лютни. Сегодня от ее танца, призванного быть чувственным и возбуждающим, ощутимо веет печалью. Возможно,это потому, что печаль коснулась ее. Что за непрошенные мысли в разгар представления! Гейши предназначены для того, чтобы доставлять удовольствие, ей не следует думать ни о чем грустном до тех пор, пока она развлекает этих сиятельных господ. В конце концов, она достигла определенных высот в своем искусстве, неужели она опустится до того, чтобы испортить настроение своим гостям?
Ей удалось взять себя в руки, и вернуть себе и гостям подобающее случаю настроение. Она еще станцевала, и спела, стараясь, чтобы каждая последующая песня была все более чувственной. Наконец, дородный господин Мусаси позволил служанкам отвести себя в баню. Ей следует приготовиться.
Шикибу прошла в свою комнату, в которой жила с тех пор, как мама-сан заключила с ней контракт. Теперь одна ночь с ней стоила больше, чем она тогда зарабатывала за год. Ее знают в городе, и ей не приходится ложиться с кем попало. Можно сказать, она достигла успеха.
Переодевшись и надушившись, Шикибу отпустила служанок и принялась ждать. Она еще раз все проверила, убедилась, что стол и постель убраны безупречно, и отодвинула ширму. Ей нравилось из-за створок наблюдать, как протекает жизнь улицы. Нравилось ощущать, что теперь она вознеслась выше этих людей, копошащихся в грязи, - и никогда больше туда не вернется. Вот, как этот согбенный, презренный нищий, набравшийся просяного пива и наверняка спустивший на него последний грош. Ишь, лицо лиловое, руки трясутся, нижняя губа висит... Разве это человек? Не человек - обезъяна! Шикибу уже было собралась закрыть створки, как вдруг остановилась.