Женщины вытащили радистку из кабины, целовались с ней, а она им раздавала цветы. Шарик, положив передние лапы на крышу кабины, стоял и смотрел внимательно, не сделали бы Лидке чего плохого.
— Нет ли у вас какого-нибудь оружия для нас? — спрашивали мужчины у Григория.
— Нельзя. Номера записаны, — объяснил он им. — И зачем оно вам? Здесь теперь глубокий тыл, немцев нет…
— Есть.
— Ну, какие-нибудь гражданские.
— Пан сержант, — серьезно заговорил высокий со шрамом и понизил голос, — мы ночью слышали самолет, а утром нашли вот это. — Он вытащил из-за пазухи кусок тонкого белого шелка от распоротого парашюта.
— На рубашку хорош, — рассмеялся грузин.
— Хорош. Мы большой кусок разорвали на всех. Если оружия нет, может, патроны найдутся для русского автомата?
— На. — Саакашвили протянул ему через окно свой запасной магазин для ППШ.
— Могу подарить гранаты, — заявил стоявший в кузове Томаш и, порывшись в карманах, вручил худому четыре гранаты, называвшиеся из-за их яйцевидной формы лимонками.
— Спасибо. Вот теперь нам спокойнее. Счастливого пути! С богом! Возвращайтесь скорее.
— До Берлина и обратно! — крикнул Григорий, трогая машину.
Некоторое время он еще видел в зеркальце, как стоявшие поперек шоссе люди махали им руками. Белел и краснел флаг на повозке. Он был еще виден, когда Лидка, вздохнув, поправила волосы и продолжала рассказывать:
— Тогда он дал мне рукавички. — Она откинула со лба непослушную прядь волос и положила маленькую ладонь на плечо Григорию. — Из енотового меха, такие, как шьют для летчиков. Он не сказал, что любит, но так смотрел, что я поняла…
Григорий слушал, время от времени ему хотелось вставить хоть словечко, но никак не удавалось. Он вел машину, недовольный своей болтливой соседкой, и смотрел по сторонам. Вдруг он неожиданно затормозил, выскочил из кабины и побежал на лужок возле леса, украшенный голубыми крапинками. За ним большими прыжками понесся Шарик и, играя, всячески мешал Григорию собирать цветы.
В кузове поднялся Томаш, огляделся по сторонам и соскочил с машины. Подошел к почерневшему от дождей стогу, запустил туда руки, вытащил из середины порядочную охапку сена и отнес ее на грузовик.
— Это зачем? — удивилась Лидка.
— На ночь. — Он рассмеялся. — Такая большая, а простых вещей не понимаешь. Лучший сон — на сене. Сейчас еще принесу.
— Там радиостанция. — Лидка взглянула на часы.
— Знаю, я осторожно.
Вернулся Григорий с букетиком лесных фиалок и протянул его девушке, прося:
— Дорогая, енота у меня нет, а вот тебе цветы, и разреши мне кое-что тебе рассказать.
— Хорошо, Гжесь, — согласилась она, когда он сел за руль. — Не включай мотор, мешает шум. Мы и так намного их опередим.
— Мне еще больше не повезло… — начал было Григорий.
— Подожди, я закончу… Знаешь, как он на меня смотрел…
Грузин с выражением покорности судьбе на лице облокотился на руль, чтобы было удобнее слушать. Он знал обо всем, сам мог бы рассказать в подробностях, как до Студзянок Кос вздыхал, а она только фыркала на него, а потом вдруг все стало наоборот. Знал, но слушал. Пусть человек выскажется. Может, ей легче станет. И все ждал, когда и ему наконец дадут слово.
А когда понял, что до вечера нет у него никаких шансов, тронул машину. Они ехали все быстрее и быстрее. И действительно, были бы на месте намного раньше, если бы почти у самого Шварцер Форст не выстрелила с грохотом камера на заднем колесе и, прежде чем он смог затормозить, — на втором. Запасное колесо было у него только одно, поэтому хочешь не хочешь, а надо было браться за работу.
Григорий горячо взялся за дело, и вскоре грузовик стоял на шоссе уже без задних колес. Ось одной стороной опиралась на груду придорожных бетонных столбиков, а другой — на домкрат. Около кювета лежало запасное колесо, рядом лежало второе, размонтированное, а также гайки и ключи. Лидка помогала ему, держа камеру. Томаш разогрел заплату для вулканизации и взялся за гармонь, воспользовавшись отсутствием Вихуры.
— «Будут обо мне девчата плакать», — напевал он, аккомпанируя себе на басах.
— Григорий! — крикнула вдруг девушка.
— Держи!
— Не могу! Из-за этого балагана я совсем забыла, Янек мне теперь голову оторвет. Как я ему на глаза… — Слезы прервали поток слов и потекли по щекам.