— Дайте немного света, — приказал Круммель, имея в виду лампу, но, прежде чем он успел его удержать, фельдфебель Спичка швырнул гранату в сеновал.
Огонь тут же охватил сено и солому, перебросился на доски. Капитан тихо выругался.
— Зачем огонь? Бестолковый человек… — пробурчал он, входя в сторожку.
— Я хотел посветить, — оправдывался тот.
Лампу теперь действительно не надо было зажигать, в окна лился яркий свет.
— Огонь может привлечь непрошеных гостей. Надо кончать.
Последите слова капитала были обращены к солдатам, державшим на мушке пленных, и к самим пленным. В избе, освещенной беспокойными языками пламени, у стены, украшенной оленьими рогами, стояло четверо мужчин с руками на затылке: два постарше — в польской форме, молодой советский старшина с правой рукой на перевязи и четвертый — лесничий, стоявший немного в стороне, в высоких шнурованных ботинках, как будто собравшийся на охоту. У его ног лежала убитая женщина.
— Какая дивизия? — спросил Круммель по-польски с твердым немецким акцентом.
— Никакая, — ответил усатый капрал. — Гоним с фронта скот: коров, лошадей.
— Где скот?
— Остался сзади, — усатый пожал плечами. — Мы выехали разведать дорогу.
— Он вами командует? — немец показал на советского старшину.
— Нет. Мы поляки, а он русский. Союзник. Мы здесь вместе остановились.
— Стрелял в немцев?
— Вы напали внезапно, так что не удалось.
— А до этого?
— Бывало.
— Теперь заплатишь за это.
— Солдатское дело.
Видя, что говоривший по-польски немец потянулся за пистолетом к висевшей у него на животе кобуре, самый пожилой из пленных развел руки, будто собираясь просить прощения, схватил со стола нож и всадил его в парашютиста.
Немец охнул. Очереди двух других автоматов полоснули по груди первых трех. Русский сумел еще сделать шаг вперед, схватить со стола лампу, но бросить ее уже не было сил. Он упал, стекло разлетелось, и керосин расплылся по полу темными подтеками.
Раненный ножом парашютист сидел на лавке, второй, опустившись на колени, распорол его пятнистые брюки, чтобы перевязать широкий разрез на бедре.
— А ты — немец и твоя жена — немка кормили этих свиней.
— У них было оружие, — понуро ответил мужчина. — Но не они ее убили, а вы.
— Она стояла у окна. Пуля слепа… Куда ты дел свое ружье? Ты же лесничий, у тебя должно быть ружье.
— Все пропало во время эвакуации, господин офицер… Мы вернулись домой едва живые. Не думал я, что жена от немецкой пули…
— Замолчи, — прервал его Круммель спокойно, но резко. — Приказ рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера об эвакуации — это закон. Кто не ушел за Одер, тот на немец.
Круммель поднял пистолет и, глядя в отрешенное лицо мужчины, долго и старательно целился. Потом опустил пистолет без выстрела.
— Ладно… Можешь искупить часть своей вины перед рейхом, если будешь проводником. Здесь недалеко в лесу начали строить подземный завод. Найдешь?
Лесничий кивнул головой.
— Ну… — офицер дал знак рукой.
Солдаты вывели лесничего. Круммель задержал за руку Спичку, которого недавно ругал, и жестом дал разрешение поджечь сторожку. Тот вытянулся, довольный:
— Слушаюсь!
Фельдфебель, оставшись один, взял со стола кусок холодного мяса и, жуя, оглядел трупы, проверил, что у них в карманах. Не нашел ничего интересного, кроме креста на шее усатого капрала. Фельдфебель сорвал его, попробовал на зуб, не золотой ли, и, скривившись, спрятал себе в карман.
Зажег о сапог спичку, бросил ее на пол. Разлитый керосин тут же взорвался пламенем. Минуту или две фельдфебель с наслаждением любовался, как желтые и красные языки пламени лижут доски, как морщатся масляная краска на ножке стола, как скатерть становится коричневой от жара.
Потом плюнул, выпрыгнул в окно и отбежал от дома. Была еще ночь. Он постоял немного спиной к огню, глубоко дыша, с закрытыми глазами, чтобы привыкнуть к темноте. Прислушивался к неуверенным голосам преждевременно разбуженных птиц, потрескиванию объятых пламенем бревен и радовался. С того времени как Адольф Гитлер объявил войну гнилой Европе, а потом — всему миру, фельдфебель вел нелегкую, но приятную жизнь парашютиста, и никто не запрещал ему пользоваться спичками.
Плоская серая тучка дыма от лесного пожара была едва заметна над лесом, когда Кос, оглянувшись через плечо на дворец Шварцер Форст, дал Саакашвили приказ выступать. Танк двинулся и сразу же за сломанными воротами повернул в сторону леса, чтобы вернуться на шоссе самой короткой дорогой. Янек, стоявший в открытой башне, с мрачным выражением лица начал кланяться низко нависшим веткам и взглянул назад, не виден ли грузовик.