Теперь у него дело пошло быстрее. Он сел, поджал колени и, воткнув между ними приклад, взвел затвор. Теперь он мог стрелять, несмотря на связанные руки.
Но прежде чем он поднял глаза и направил ствол на дверь, Саакашвили подскочил и ударом ноги выбил у него оружие. Тяжело дыша, он стоял над немцем. Из головы не выходила мысль о танке. У него дрожали губы. Сидящий с краю пленный казался ему все более похожим на бригаденфюрера СС, стоило заменить лишь знаки различия на мундире.
Вытащив треть сабли из ножен, Саакашвили отступил назад. Потом, не сводя глаз с пленных, он снова сделал полшага вперед, как бы выбирая дистанцию для удара.
Немец поднял связанные руки, чтобы закрыть голову. При виде связанных рук Григорий опомнился. Оперся о раму и вытер ладонью пот.
В двери появился Томаш. Осмотревшись, он аккуратно сложил хлеб, втащил за ворот все еще не пришедшего в себя немца, которого Елень оглушил у калитки, и молча смотрел то на Григория, то на пленных, ожидая, что будет дальше.
Григорий горячо заговорил:
— Они могут посылать нас на смерть, убивать и расстреливать безоружных, а их нельзя. Понимаешь? Нельзя. Им можно…
— Понимаю, — кивнул головой Черешняк. — Елень объяснял. Но посадить в подвал можно.
— Точно, — начал успокаиваться механик. — Здесь неплохие подвалы.
Вдруг дом задрожал и над шлюзом загромыхали раскаты нескольких взрывов; резко захлопнулась дверь.
— Уже минами достают, — обрадовался Саакашвили.
У гладкоствольного орудия радиус действия небольшой, и залп из полковых минометов свидетельствовал о том, что линия фронта находится не далее пяти километров.
— Это гражданин командир и гражданин плютоновый подорвали кухню. — Черешняк вывел его из заблуждения. — Имитируют артиллерийское попадание…
Он черпал чашкой воду из ведра и по очереди поливал то одного, то другого пленного. Они начинали приходить в себя, когда возвратились Елень и Кос.
— Ну вот, все собрались. Гуляш в термосе…
— Подожди, — прервал его Янек. — Сначала надо выставить охрану.
— Я пойду, — добровольно вызвался Томаш.
— Хорошо, — кивнул головой командир и обратился к механику: — Что это ты их на веревке держишь?
Саакашвили удивленно осмотрел веревку и ничего не ответил.
— Чтобы отправить в подвал, — выручил его Черешняк, задерживаясь на лестнице. — Там стены толстые и замки крепкие.
— Вот именно, — подтвердил Григорий и добавил: — Этот за оружием тянулся…
Забыв, что он должен отвести их в подвал, отошел в угол и прилег на канатных катушках, уткнув голову в ладони.
Остальные члены экипажа обменялись взглядами. Томаш вздохнул и отправился на пост. Янек повел пленных в подвал; Елень резал хлеб, мыл миски, приготовляя еду.
— Гжесь, возьми саблю и помоги, — попросил он, держа большую банку консервов в вытянутой руке.
— Нет, — мрачно ответил Саакашвили.
— А шестого не нашел?
— Нет.
— Я допрашивал пленных, — вмешался Кос, вешая ключ на крючок у двери. — Утверждают, что никого здесь больше не было, что их было пятеро.
— Хлеб брали на шестерых — упирался Елень, вскрывая банку штыком.
— Может, собака была? — предположил Янек с грустью.
— Пудель, — неожиданно сказал Саакашвили.
— Почему пудель? — удивился Кос.
— А кроликов, случайно, ты нигде не видал? — полюбопытствовал Густлик.
— На бункере написано «Пудель».
Янек выбежал из сеней, но вскоре вернулся.
— Точно — собака?
— Чепуха. Кто-то намалевал: «Глупый Кугель стреляет в пуделя».
— Что это значит? — заинтересовался грузин.
— Такая присказка: якобы глупая пуля выстрелила в пуделя. Бессмысленная. И с ошибкой, потому что пуля, по-немецки «кугель», женского рода, и должно быть не «глупый», а «глупая»…
Елень поставил миски с гуляшом, разложил намазанный консервами хлеб на столе, принесенном из комнаты, и крикнул:
— Томек, спустись хоть на пол-лестницы, получи свою порцию.
Первые куски разбудили голод. Прошло больше четырнадцати часов после завтрака на правом берегу Одера, а легкий перекус в лесу, как утверждал Елень, только раздразнил аппетит. Ели не спеша, старательно, молча, брали добавки.
Через открытую дверь доносилась канонада приближающегося фронта, был виден шлюз и бункер, погружающийся в темноту, — до захода солнца оставалось не более получаса.