В центре городка трактор, сотрясаясь от натуги, стаскивал с улиц во дворы разбитые орудия, а многочисленные группы, сформированные Кугелем, сметали с тротуаров битое стекло и груды штукатурки, разбирали развалины разрушенного бомбой дома. Войска неудержимым потоком все еще катились на запад, в сторону поросших лесом холмов.
Боковые же улочки были пустынны и не носили никаких следов войны. Шаги танкистов отдавались негромким эхом. В железных скобах под воротами, в окнах и на трубах торчали шесты, палки, жерди, а на них развевались полотенца, наволочки, простыни, удостоверяя шелестом белого полотна, что захваченный город не намерен оказывать сопротивления. Кое-где в окнах мелькали порой бледные лица, торопливо отступавшие в полумрак квартир.
Друзья свернули в проулок, держа направление на трубу кирпичного завода, и неожиданно встретились с нестарым еще человеком, толкавшим перед собой детскую коляску, нагруженную пакетами, свертками и объемистым мешком фасоли. Немец сделал было движение, словно собираясь все бросить и бежать, но, поняв, видимо, что шансов у него мало, пересилил себя и продолжал идти навстречу, низко опустив голову.
Танкисты с любопытством смотрели на его зеленый свитер и серые штатские брюки, заправленные в новенькие армейские сапоги. Свитер и сапоги либо только что были выданы, либо просто украдены с военного склада.
— Мой размер, — на глаз определил Черешняк, когда встречный поравнялся с ним.
Мужчина отпустил ручку, и коляска с разгона прокатилась еще несколько метров. Вытянувшись по стойке «смирно», немец медленно поднял руки. Теперь только друзья заметили, что вместо правой руки от локтя у него кожаный протез на металлических шинах.
— Если брать, так бери, — буркнул Елень.
— Нет, — решил Черешняк, — дохожу в старых.
Не оглядываясь больше на инвалида, они пошли дальше.
— Интересно, скольких он расстрелял, прежде чем потерял руку? — спросил Григорий и, не ожидая ответа, сам тут же добавил: — А может, и не расстреливал…
Мостовая кончилась, и вдоль рва мимо большого сада они вышли на окраину города. Дальше тянулся пустырь, поросший редким кустарником и сначала полого, а потом все круче поднимавшийся вверх. На склоне рыжели заросшие бурьяном печи, серела крыша сушилки и торчала труба, изгрызенная снарядами.
Приятели остановились среди яблонь, покрытых лопнувшими бледно-розовыми почками, готовыми вот-вот совсем распуститься. Густлик, выступив на шаг вперед, стал осматривать в бинокль местность и сразу же на фойе рыжеватой поляны заметил овчарку.
— Старшина правильно говорил, — произнес он, обращаясь к друзьям. — Шарик здесь, — значит, и хозяева недалеко.
Положив руки на автомат, он широким шагом двинулся вверх по склону. За ним, в нескольких шагах по обе стороны, следовали Григорий и Томаш. Один просматривал местность справа, другой — слева, прикрывая ведущего, — эта привычка сохранится еще долго после войны. Когда-нибудь в будущем сын или дочь обратят на это их внимание, а они улыбнутся смущенно и обратят все в шутку, ибо фронтовые привычки становятся смешными в мирное время.
В апреле 1945 года шла еще война, но здесь, на окраине Ритцена, было тихо и спокойно. Звуки боя долетали сюда приглушенные расстоянием, а движение на шоссе отсюда слышалось, как шум далекой реки.
— Пан плютоновый, — проговорил Черешняк после некоторого раздумья.
— Я же разрешил называть меня по имени, — обернулся Елень.
— У меня такой вопрос, что лучше по званию.
— Ну, что тебе?
— Если бы мы не так спешили вперед, меньше бы людей погибло, а?
— Неправильно, — горячо возразил Саакашвили. — Если фрица не гнать, то он через километр зароется в окопы, нашвыряет мин, и опять его выкуривай… Надо гнать, пока не опомнится.
— Это одно, — поддержал его Елень. — А другое дело — в лагерях и тюрьмах томятся люди. Что ни час, то смерть новые тысячи косит. — Он задумался на минуту и вспомнил: — Кугель говорил, что здесь на заводе какой-то узник прячется, бежавший из лагеря…
Они подошли к Шарику, который давно уже поглядывал в их сторону, махал хвостом, но с места не трогался.
— Где Янек? Где Маруся? — спросил Григорий.
Пес заскулил и ткнул носом в палку: ведено, мол, караулить, так что с места сойти не может.