— Ты что там ищешь?
— Шапку, — пробормотал Григорий, по пояс забравшись в танк.
— Посмотри, моей там где-нибудь нет? — спросил Густлик. — Не ходить же с непокрытой головой.
— Нет твоей, — ответил Григорий. Из танка торчали одни только его ноги. — Уланская здесь, а больше нет.
— Я помню, повесил свою здесь, на крышке люка. — Кос с удивлением смотрел на открытый люк.
— Мне докторша ни к чему, я останусь, покараулю, — заявил Томаш. — Но куда же подевались шапки? Моя висела на яблоне, на сучке, и куртка тоже там была, а теперь нету.
На востоке непрерывно громыхала артиллерия. К грохоту уже успели привыкнуть и не обращали на него внимания.
По улице на полной скорости промчался мотоцикл.
— Нашел! — закричал в этот момент Саакашвили.
Одновременно с возгласом изнутри донеслось грозное глухое рычание, и вслед за ним послышалась какая-то возня.
— Янек, забери этого разбойника, — взмолился Григорий.
— Шарик!
Собака, услышав призыв, выпрыгнула из танка и устремила на хозяина внимательный взгляд. Вслед за ней полетели вышвыриваемые Григорием шапки, а в заключение и куртка Черешняка.
— Разбойник, буржуй ненасытный! — обрушился на собаку механик, выбираясь через передний люк. — Жестко ему, видите ли, стало, так он устроил себе подстилку, — повернулся он к товарищам.
— Это я виноват, — признался Кос, но с упреком посмотрел на Шарика: нельзя так, если даже и жестко.
— Вот и тогда, в дозоре, он меня, дрянь такая, всю дорогу лапами с сиденья спихивал, — пожаловался Вихура и погрозил овчарке пальцем.
— Надо было пошевелить мозгами и придумать что-нибудь другое, — вразумлял собаку Янек. — Наказать бы тебя для порядка…
Шарик, выслушав выговор, опустил морду и с виноватым видом сел возле гусеницы.
— Ну, пошли! — Франек двинулся первым.
Когда они вышли на улицу, мимо промчался мотоцикл с пригнувшимся над рулем водителем в шлеме в очках. На спидометре у него наверняка было больше ста.
— Машина трофейная, — проговорил Кос, когда они свернули в сторону ворот лагеря, — а за рулем, похоже, подхорунжий.
Все обернулись. В это время водитель в ста метрах от них рывком нажал на тормоза так, что мотоцикл с писком занесло на сто восемьдесят градусов, и снова дал полный газ.
— Ошалел он, что ли?
Кос выскочил на дорогу с поднятой рукой. Водитель гнал, словно не замечая его. Только в последний момент он затормозил — из-под колес пошел дым и остро запахло жженой резиной.
— Привет, Магнето, мотоцикл хочешь разбить или голову? — спросил Янек, протягивая руку. Но тот ее не заметил. Резким движением он вскинул на лоб очки:
— И то и другое.
Магнето перекинул ногу через руль и соскочил с сиденья. Потом резким толчком прислонил машину к металлическим балкам бывших ворот, на которых реяли флаги, снял рукавицы с длинными раструбами и, хлопнув ими по сверкающему баку, обратился к окружившим его в изумлении танкистам:
— Вы вот все чистите, холите свою железную скотину, — указал он взглядом в сторону танка, — и что?
Выражение лица у него было странное, глаза — в светлых обводах на запыленной коже, белки — в красных прожилках.
— Холите, — повторил он, — и даже понятия не имеете, что они здесь творили.
— Кто? — спросил Саакашвили.
— Фрицы. Вы знаете, почему на грядках у заводской стены такой сочный и ранний салат? Потому что туда ссыпали пепел сожженных людей для удобрения вместо навоза. А знаете, для чего эти бетонные клетки?
Магнето потащил Янека за руку в сторону от лагерных ворот, свернул в решетчатую калитку и ввел танкистов в небольшой квадратный дворик, огороженный со всех сторон бетонной стеной, на которой дожди оставили ржавые потеки.
Здесь было пусто. На утрамбованной земле не было ничего, кроме двух куч рыхлого песка в противоположных углах.
— Сюда заводили заключенных, делили их на две партии, — рассказывал Лажевский приглушенным голосом, — и заставляли на тачках перевозить песок. Туда и обратно, туда и обратно. Кто быстрей. Понимаете? Кто быстрей. И не в течение пятнадцати минут или часа, а года, двух, трех… Или меньше — до смерти.
Из-под темного песка торчал голубой лоскут — обрывок арестантского халата. Кос снял шапку, вытер рукой лоб. За ним сняли шапки и все остальные, кроме Лажевского, который, вскрикивая, словно в беспамятстве, шел к калитке. У выхода он приостановился и повернулся к танкистам:
— Видели вы старух в госпитале, возле лаборатории? Им по восемнадцать, девятнадцать лет. Это наши девушки, участницы восстания, на которых гитлеровские врачи делали опыты. Как на кроликах или крысах. На людях получалось дешевле. Я все здесь обошел, всех опросил, заглянул в каждый угол.