Танкисты все еще стояли на прежнем месте.
— Ух сколько языков он знает! — уважительно проговорил Вихура.
— Война научила, — ответил Кос. — Он был в Испании, в Интернациональной бригаде.
Через главные ворота въехал запыленный вездеход с пробитым пулями стеклом. Из него выпрыгнул сержант, покрытый пылью с головы до ног, и подбежал к офицеру.
— Пакет от генерала, — протянул он левой рукой конверт.
Правая, которой он отдавал честь, была перевязана бинтом, набухающим кровью.
— Когда ранены? — спросил Козуб, разрезая перочинным ножом пакет и взламывая сургучные печати.
— Десять минут назад.
По мере того как Козуб читал, лицо его мрачнело. Он сложил бумагу, сунул ее в полевую сумку и крикнул:
— Хорунжий!
Врач слышала, но сочла, что это относится не к ней. Саакашвили тронул усы и, решив воспользоваться моментом, подбежал к ней, отдал честь и показал в сторону поручника.
— Хорунжий, ко мне, — повторил Козуб.
— Есть.
— Больным оставаться в санитарных машинах. Машины поставить под стену завода. Шоферов использовать для прикрытия. В помощь можете взять заключенных из числа здоровых. Всем санитарам с оружием через десять минут прибыть ко мне. Выполняйте.
Тон не допускал возражений. Не спрашивая объяснений, доктор отдала честь и торопливо направилась к своим.
— Сержант Кос!
— Слушаю.
— Машина?
— В порядке.
— Въезжайте в лагерь и займите позицию в восточном углу. Позже придам вам немного пехоты.
— Из санитаров?
— Из кого удастся, — ответил Козуб и, подойдя ближе, тихо добавил:
— С севера противник перешел в наступление силами до трех дивизий и вбил клин в наш фланг. Генерал приказал оборонять лагерь.
— Где немцы?
— За каналом. Там, где мы были ночью.
16. Вдвоем
Елень коленями обхватил Лажевского, а руками уцепился за ручку сиденья, предвидя, что поездка вряд ли будет спокойной. Свалиться же и разукрасить себе физиономию в предвидении предстоящего свидания у него не было ни малейшего желания.
В бешеной гонке замелькали навстречу домики предместья. Оба наклонились вперед, чтобы уменьшить сопротивление встречного воздуха, и буквально через минуту были уже за городом. Повернув голову налево, Густлик взглянул на промелькнувшую мимо зенитную батарею, разбитую снарядами тяжелых танков, и уважительно вздохнул. Ему стало досадно, что так и не довелось выпустить тогда хотя бы пару снарядов из своей восьмидесятипятки. Хороший был случай испытать, как она способна крушить сталь.
Мчась, не сбавляя скорости, при съезде с насыпи они взмыли в воздух, опустились прямо на мост, проскочили его и затормозили только у рва, разрушенного и покрытого на дне жидкой грязью.
— Хоть и невысоко, но летаешь, — заметил Елень.
— Тебя ждать? — спросил Лажевский.
— Так я же… не один буду возвращаться.
— Тогда я сначала Гонорату отвезу, а потом еще раз за тобой вернусь.
— Спасибо. — Силезец хлопнул его по плечу.
— Через сорок пять минут буду здесь, — заверил Магнето.
— Ладно.
Густлик сбежал на дно рва, перепрыгнул через лужу и выбрался на противоположную сторону. Оглянулся назад, но от Лажевского осталось только облако пыли над насыпью.
Елень широким шагом двинулся вперед и через минуту уже забыл о мотоциклисте. И не только о Магнето, но и о «Рыжем», экипаже, войне… Его стали одолевать такие мысли, что он, то подтягивая пояс, то расправляя складки мундира, то поправляя на голове шапку и оглядываясь, не слышит ли кто, во весь голос запел:
Замок стоит на холме, Любимая там ожидает, Сидит на заре у окна И белых орлов вышивает.
И хотя шел он не в замок и не было там холма, а любимая, вероятнее всего, не собиралась вышивать белых орлов, песенка эта подходила к его настроению. Он улыбнулся, покрутил головой: вот ведь чудеса — идет он себе ясным днем не таясь к своей Гонорате. И затянул второй куплет.
Сверху донесся резко нарастающий свист. Елень прыгнул вперед, упал в глубокую колею от гусеницы танка и вжался лицом в песок.
Снаряд перелетел, но разорвался недалеко в поле, взметнув столб земли и дыма.
— Некуда вам стрелять, черти?! — выругался Елень, поднялся и, отряхнувшись, двинулся дальше.
Его скрыли кусты ивняка, в которых он то появлялся, то исчезал, но продолжал петь.
Он сам потом не мог понять, случайно так вышло с этим пением или он специально это придумал, но факт остается фактом: Гонората издалека услышала его приближение и у нее было время выглянуть в окно, а потом изобразить крайнее изумление, когда он появился на пороге.